Noisemantic

Хαρακτηρισμένα 'Aτομο

2011-09-24T01:40:00.002+12:00

Меченный Атом
(для журнала "Incitatus")

Эпиграф:
Пух, пламя, Слово и превратность
синь, светоч, звёздные черты
и впавшее в невероятность
"я" в окруженьи пустоты
"Творение"

Сперва, мы хотели написать доклад на нашу любимую тему, о русском и русских, но резко передумали в виду того, что можем написать об ацтеках или о румынах, всё равно получится о японцах, - они теперь повсюду бродят, у них богов ужасно много и оттого они бессмертны. Поэтому наш съезд постановил сочинить что-нибудь мизантропическое, памфлет pro антропофагов, например. Но в процессе сочинения неожиданно всплыла тема военно-половой, простите, полевой хирургии, венерологии и патологоанатомии, а оттуда и до поэзии Готфрида Бенна стало недалёче, о чём, собственно, и собрались рассказывать.
Так вот, в настоящие времена мы располагаем русскоязыческим сборником "Перед концом света", полностью состоящим из переводов Микушевича Владимира Борисовича. Конечно, он не был единственным переводчиком на русский, уделившим внимание Бенну, но транскрипций Вебера, Витковского, Симанкова, Тартаковера, Евгения Всеволодовича Головина и некоторых других для антологии не хватило, к тому же, Микушевич подготавливал сборник обстоятельно и разразился почти сорокастраничной биографико-вступительной статьёй.

Обыкновенно мы не читаем введений, предисловий и преамбул дольше десяти страниц, но в данной ситуации сделали исключение, - что нам поведает, собственно, переводчик, а не привлечённый аппетитным гонорарным благоуханием "толмач".
Как выяснилось в дальнейшем, по прочтению, качественные различия между предисловиями, сочинённых интерпретаторами и транскрипторами практически отсутствуют. Микушевич видит в бенновом "Морге" полемику с "Падалью" Бодлера; перескакивает с биографических, скажем сильнее, психологических фактов — от конфликта с отцом на рациональную, естественно-научную карьеру Бенна; с вульгарного нигилизма Маяковского к превозмогающему апатию и деменцию современности нигилизму Ницше; сперва цитирует четверостишие из резко контрастирующего с некрофилическим экспрессионизмом стиха:
И значит, когда примета
распада видней в ночи
перед концом света
крепче держать мечи
И сразу же добавляет, - “Героическая позиция Готфрида Бенна не приемлет пафоса <...>”.

Всё это, разумеется, не слишком серьёзные погрешности, едва ли могущие отторгнуть читателя от основного содержания книги. Но этот очерк выявляет, как нам представилось, крайне важную тенденцию для российского перевода в целом, - мягко и ненавязчиво скрыть непримиримый конфликт манифестационизма и креационизма, подобный кровавой распи полов, женского и мужского, у Бахофена и франкофонных «проклятых поэтов».
В поэзии Бенна, и в гораздо большей степени, - поздней, а не экспрессионистского периода, этот конфликт вошёл в стадию, когда побеждённых тащат прочь с поля брани — одних в лазарет, других, кому повезло меньше — в братскую могилу, смрадную канаву, уже доверху полную трупов. Евгений Головин, чьё эссе "Чувство Я" наши слушатели уже наверняка прочли в номере газеты «Завтра» от 24 марта 2010 года, намечает наш путь — вдоль окопов, траншей, руин, поспешных захоронений.

Евгений Головин воссоздаёт перед нами панораму, вернее, череду вращающихся вокруг оси ego серию панно, - выразительные, обескураживающие точностью и пластикой сцены разлук, расставаний, потерь. Поэтическое ego отчаянно желает воссоединиться «хоть с кем-то», слиться с безразличным ландшафтом, стать его статуарным элементом, понимая, - все эти чудесные трансформации суть фикция, оптический фальсификат. В буквальном смысле, патетика строк стихотворения "Синтез", - "Но я — самая тихая звезда, / я озаряю собственным светом / свою собственную ночь", - не мироощущение, но миросозерцание; не живое участие, подобное итогу ритуала инвокации-отожествления, но повсеместная и фатальная "позиция наблюдателя". Сперва она представляется занимательной для тех, кто субъект-объектным, интерактивным, вниманием оказался обделён; по прошествии многих человеческих лет уставший от беспрестанного наблюдения индивидуум всё равно содрогается фаустовской речевой конвульсией, - "Остановись, мгновение".

И там, где французские символисты и германские экспрессионисты с небольшим интонационным различием повторяли вслед за персонажами Гёте заветную фразу, Готфрид Бенн как будто устало отмахивается свёрнутой в трубку газетой от тягостных воспоминаний, от судорожно-невралгических позывов психики того самого "фаустовского человека", изнутри повелевающему каждому последнему модернисту заунывно стенать, - "всё в прошлом, а если нет — всегда к твоим услугам аптека, улица, фонарь". Да, это очень существенное различие поэтики Бенна от современных ему "моделей письма", фундаментальное Unterschied стиля; несмотря на декларативную мизантропию, большинство коллег Бенна совершенно искренне переживали за своих героев и героинь. Известная антология "Сумерки человечества" на три четверти из бытоописаний "от первого лица" жителя крупной метрополии с повышенной чувствительностью. Иными словами, из предупреждений и назиданий так называемым современникам о том, что их якобы погубит; однако, потенциальный и актуальный читатель "Die Menschheitsdämmerung" оказался твёрдолоб и толстокож, обличающий диагноз только пощекотал его всепобеждающую витальность. Мы ведём не к тому, что авторам, собравшимся в антологии, следовало бы писать злее и циничнее, тем более, их нервическая болезненность и ранимость в конечном итог их свела со света, как Георга Тракля. В немногим лучшем случае — как Августа Штрамма, русской пулей близ Днепровско-Бугского канала.

По современным критериям, ранние, времён крохотной книги, почти брошюры "Морг", стихотворения Готфрида Бенна не были намеренно, цинически, оскорбительными. Иное дело, что "физиологизм", где Бога в космосе-человеке ищет не циркуль (Борхес), а хирургический скальпель, Бенну очень скоро наскучил. Скоропалительный и напрасный вывод, - потому что нет открытий чудных в аутопсии; копнём поглубже, представив работу патологоанатома интерактивной, из чего последует вывод - всесторонне одарённый дел постмортальных мастер способен и в livores cadaverici (трупных пятнах) узреть образ божий и вечности частицу в гложемых червями печени и сердцах находить. И нельзя не заметить - в ранних стихотворения Бенн зарекомендовал себя полярной противоположностью Селина и многих других западных врачей-писателей. Луи-Фердинанд отзывался о туберкулёзных диспансерах и своей врачебной практике в целом, с неизменной брезгливостью; так писатель мстит нелюбимой, но дающей основной заработок профессии.

Готфрид Бенн таковой мстительностью не страдал, и за исключением "Негритянской подстилки" [у Микушевича — мягче, "невесты"; стихотворение, вероятно, написано в эпизод крайнего раздражения], образцового шовинистского стиха, к внутренней человечье мерзости обращался строго по делу. Ему, примерному уроженцу естество-испытательского столетия, о чём он без малейшего смущения признавался и сам, было интересно, что, как можно и нужно сотворить с человеческой природой, чтобы... спектр "производных" от невыносимой жестокости ускользающего под давлением сущего бытия слишком широк, чтобы перечислить даже малую часть. В период учёбы в Берлинской Военно-медицинской Академии и немногим позже, до начала 20-х годов, Бенн постигает одну из основополагающих истин XX и XXI столетий — современные ему существа гиперактивны, так сказать, "перестимулированы". Они обожают совершать Поступки с заглавной буквы и не менее того, только и ждут мельчайшего, сиюминутного мотива, немедленно возводимого в десятикратную степень, маркированную "судьбой".

До "эры фашизма", ограничившейся двенадцатью годами, германский экспрессионизм постигла незавидная участь диссоциации, "страшней" которой только Союз Писателей при ЦК КПСС. Франц Верфель, Курт Хиллер и Вальтер Газенклевер и другие после первой мировой не нашли ничего лучшего в качестве некролога коллегам изобиловать пацифистскими сочинениями, благодаря чему их опубликовали в СССР; как эталон подобных "назиданий соотечественникам" — сонет Эрнста Вальдингера "Комета Галлея", процитируем:
Как смеялись мы в весёлой Вене -
Перед самой первой мировой -
Над людьми с подзорною трубой,
Ждавшими всемирных потрясений

Весть об истребленьи поколений?
Что вы, предрассудок вековой!
Ведь когда летела над Землёй,
Мы не знали, что живём в геенне.

Мы забыли грохот орудийный...
И не нами газ придуман был —
Тот, что вскоре Францию душил.

Мы забыли, от кого единый
Род ведем — от Каина. И нет,
кроме нас, убийственных комет.
Автор данных строк в 38-м эмигрировал в США, где дожил профессором германистики какого-то нью-йоркского университета до 1970-го. На Родину он так и не вернулся.

Некоторые продолжали по инерции публиковаться в журналах «Der Sturm», издававшийся Гервартом Вальденом в 1910~1932 годах и стремительно левеющем «Die Aktion», читать свои вирши в «Неопатетическом кабаре» и «Кабаре Гну», не замечая, как пышное угасание с артистическими судорогами уступает место "литературному активизму". Приблизительно тому же самому, что наблюдается в нынешних сетевых и офлайновых "тусовках". Как выясняется Готфридом Бенном, и, стало быть, нами тоже, поэт, в своё время удостоившийся брани Платона άνθρωπος της τέχνης за безответственность и непослушание, допустимое лишь для богов, в аспекте регресса и дальнейшего ухудшения ситуации в XX веке стал не менее, а то и более зависим от внешних влияний, ситуативных тенденций, и, конечно же, политики. Готфрид Бенн весьма прямолинейно высказался по поводу сорвавшего аплодисменты литературного "цвета" Германии Сергея Третьякова, - "тип литературного чекиста". Благодаря подобным фигурам, добавим мы, ощущение Abendland, переведя на русский свободно, - драматическое переживание заката культуры, но не цивилизации, превращается в первомайскую демонстрацию или предвыборную лихорадку. Торжественное молчание у могилы павшим товарищам становится экзальтировано-непристойным пионерским салютом.

Естественно, Бенн экстремально, хотя и безмолвно, преимущественно, противился социальному тендированию. Напомним, на протяжении всей жизни Бенн не оставлял врачебную практику, и то, что происходило в период с 20-х на 30-е годы прошлого столетия наверняка представлялись ему клинической картиной с "плачевным" состоянием всех без исключения пациентов. Это отчасти объясняет симпатии Бенна к началам III Рейха, - феномен Schicksalsrausch (опьянение судьбой), упоминаемый Томасом Манном, в понимании Готфрида должен был стать не методично-унылой партийной чисткой, но качественным обновлением человеческой природы.
Нельзя вообразить, на основании поверхностного знакомства с многими поэтическими фантазиями, от Гёте и Гёльдердина до Гейма, Георга и Голля, Ивана, чьё настоящее имя — Исаак Ланг, что понимание человеческого естества Бенна немногим отличилось от вышеупомянутых "легенд", мечущихся от первобытного ужаса к бестолковому восхищению любым намёком на "преданья старины глубокой" и обратно.

Здесь мы подходим к центральной теме нашего доклада, - что оставил от человека креационизм. Оговоримся, не станем конкретизировать, в контексте этого доклада, главным образом, о поэтике, феномен креационизма в частности, - ислам в трёх-четырёх модификациях, единая кафолическая равноапостольская церковь, сиречь, церковь историческая, или что-нибудь другое из архонтической машинерии. Из многих, очень многих источников, от гностических преданий до неопантеизма Баруха Спинозы, чьё имя свято для естествоиспытателей, наряду с Ньютоном, Бюффоном и Гарвеем, мы знаем, что креационизм оставляет человека наедине с самим собой. Как будто "наподумать", осознать своё предназначение. Отсюда, в том числе, происходит мифологическая суперпозиция, закрепившаяся в поздних переводах Предания, - свобода воли, вставшая наперекор предопределённому алгоритму, закономерностям мироздания. После ряда блестящих побед креационистов, многие европейские мыслители, фактически, фундамент для позитивизма XIX века, в известном смысле продолжили начатый исторической церковью дискурс — конституирование конвергенции единичных человеческих волений с провиденциальными силами. Переведём на человечий с канцелярита: наука перехватила властные инициативы церкви, аналогично тому, как церковь принимала изрядно потрёпанные переходящие знамена отмирающих евразийских родоплеменных культов.

В данной метаисторической ситуации становится безразличным, чьим именем что-либо свершается и наделёно ли сущностными атрибутами, такими, как отожествление со стихиями, аллегорические образы, иконография и символизм; центральной фигурой постановляется "человек", далеко не вместивший, подобно традиционному существу, тождество с определённым сегментом космоса, суженного, оптимизированного в соответствии с этнокультурным эпифеноменом. Нет, возражает Бенн вслед за Хайдеггером, человек оказался заброшен в мiр [die Welt], причём, несмотря на оскудение ego, сохранил взрашённую креационизмом гордость, превосходно обходясь малым, но кажущейся безграничным в связи с социальным компонентом, поедающим всю его энергию и время.
Так, в поэзии германских экспрессионистов первых двух десятилетий прошлого века мы прочитываем о хищном, плотоядном и ненасытном социуме, главным аргументом которого, на упрёк в бессмысленности и беспощадности, - "а вы что хотели?"

За крайне редким исключением у писателей и поэтов в частности не находилось ответа. Находились альтернативные, нередко эскапистские варианты мотивации и поведения, которые мы рассмотрим в дальнейшем, на примере творчества Готфрида Бенна. Тем не менее, стоит упомянуть и подчеркнуть тем самым дихотомию двух типов критики и поведенческого модуса.
Консервативная критика имеет претензии, неудовлетворительные по очень многим причинам, в принципе, - рационализм будто бы упразднил, по крайней мере, способствовал упразднению сакрального, разломал дно скорлупы демиургова яйца. В процессе расколдовывания мира позитивные, "естественные" науки, не особенно деликатно поступили с мифом, вместе с ним, низвергнув в сточную канаву космоса эстетику и этику, прямо происходящую из мифа. И вообще, этику, этимологический корень которой - обычай [ἔθος] потеснила мораль, - латинская калька [moris, moralis]. Лексический симулякр, впитавший вместе с семантическим коннотатом дефиниции "нрав", - совсем не то, что и "обычай", согласитесь, - экономическую и правовую артикуляцию.

Уже во времена Цицерона нравственность, моральность превращается в синоним честности по отношению к кредитору; как верно заметил Фридрих Ницше, креационисты воспользовались одним из императивов римского права, обязывающего должников после смерти заимодавца и даже посмертно самих должников. Долги наследуются, если их некому получать, их взыскивает и непременно получит государство. Но, по поводу политики и государства консерваторы стараются всячески уйти от ясных ответов, как только речь заходит о справедливом распределении благ и прочих невразумительных концептах; проще говоря, том, что заботит каждого дрессированного обывателя, не желающего пошевелиться, пока не припечёт. Неудивительно, что консерваторы иногда робко, иногда в агрессивной манере стараются отгородиться от благовоспитанных граждан, проклинающих Ницше за панегирики тирании, Элиаде за антисемитизм и тому подобное.

С фразы о диктате экономии, между тем, начинается критика второго типа, каковой бы она ни была, - "справа" или "слева". Это экономическая критика, отталкивающаяся от того, что представители провиденциальных сил слишком много на себя берут. Парадоксальным образом, именно такая критика мало к чему приводит, ни к чему не обязывает и не принуждает; это приближенная к античным формам критика, то есть подробное описание чего-либо. Описание, подобное заключению компетентного и честного с пациентом врача, каким и был Готфрид Бенн. Диагноз, изложенный с неумолимой точностью техники, - с вами всё ясно, дальше будет ещё хуже. Вся свобода воли сужается до выбора с амбивалентно безысходными вариантами, - усугубить "индивидуальную" болезнь и социальную диффузию или оставить всё, как есть. Темпы rigor mortiis и аутолиза не существенны, пациента во втором случае просто перестают тревожить дежурные сообщения средств массовой истерии о каких-нибудь окончательных решениях того, или иного резонного вопроса.
Не стоит сразу полагать, что второй вариант несколько неудачно совпал с обывательским безразличием. Немногим позже похорон Готфрида Бенна, наследовавшие хлопотливым буржуа жители крупных и не только, метрополий, настолько привыкшие к перманентным комфорту и защищённости, стали склонны бурно выражать полный спектр чувств в диапазоне от неистового негодования до того же характера восторга, при том, ничуть не симулируя. Более того, современный человек не способен даже на самостоятельную симуляцию, ему периодически требуется веский повод, чтобы притвориться, кем угодно — слепоглухим, слабоумным, или, напротив, политически и социально активным, честью, совестью, горделивым умом малой родины и Отечества.

Поясним, почему "ничуть не симулируя" — ещё во второй половине XVIII века началась инвазия в коллективную психику дисциплинарной власти. На исходе XX столетия же властные отношения проникли в плоть и кровь, до нервных тканей индивида, чем больше, чаще и шумно аффектирующего, тем проще и эффективнее управляемого. Протест подавляется не столько водомётами и телескопическими дубинками полиции; протест давится в "эмбриональной стадии", через манипулирование системами коллективной депривации, чередование сенсорного голода с пресыщением, информирования с дезинформацией. Так, у стихийно бунтующей толпы, обезглавленной, то есть лишенной координаторов с самого начала, сродни недавним погромам в Лондоне (к слову, предсказанным ещё в 1997-м Стюартом Хоумом) перспектив нет никаких, кроме одной — вернутся к нормированному, почти повсеместно и единовременно контролируемому существованию. Примечательно, британский инцидент назван "потребительским бунтом" и ответственны за него маркетологи, не справившиеся с манипулированием, с работой на два фронта, с «векторами» рестрикций и поощрений. К поэзии это имеет отношение отнюдь не косвенное, - во второй половине XX века она трансформируется в опциональное приложение к манипулятивному инструментарию, прежде всего, музыке; от прослушивания, как такового, удаляющейся в область социальной аффектации.

Как ни скорбно это констатировать, нормированный, пусть и неважно скроенный~сколоченный мир вполне устраивает задержавшееся в сумерках человечество, а главное, звучащее утешением-ультиматумом, воспитательной угрозой в ласковых материнских тонах, - креационизм гарантировал человеку не только и не столько "жизнь вечную", сколько кардинальный отказ от манифестации, - весь этот сущий кошмар не повториться, больше никогда. Вечно отдаляющееся Великое Возвращение в данных перспективах виднеется мрачной грозовой тучей на горизонте, а то и вовсе — усиливающимся по мере приближения к безднам, во тьме которых мерещиться Второе Начало, трупным амбре. Отчего — так? Легко ответить, - предыдущие поколения не дошли, и сколько не признавай, что нынешнее — ещё хуже, стало быть, ближе к эпилогу божественной комедии, из наших постсовременников — никто не дойдёт.

Для Готфрида Бенна это были далеко не умозрительные рефлексии, - как профессионал, он работал с тотальной объективацией согласно научной методологии. Косвенно здесь оказывает влияние и венерологическое ремесло. Ежедневная практика лечения сифилиса и гонореи, посещение по долгу службы родильных домов не только притупляет чувство враждебности к полу, укрепив недоверие к иному полюсу, от мужского, конечно. Клиническая картина в государственных, этнокультурных, шире — расовых масштабах подтверждает, что от метафизики пола, вернее, от эзотерического в буквальном смысле компонента пола, в современной ситуации ничего не осталось. Селеническое марево, чёрная магнезия, менструальное колдовство, притягательные и необходимые, и в тоже время отвращающие и смертоносные не просто "израсходовали свой ресурс". Они отошли в заповедную область детерриториализованного сакрального; нестабильного, номадирующего, едва уловимого, дискретного, о котором проще сказать, оно — нигде, совсем ни-где, не характеризуя его положительным или отрицательным, безо всяких оговорок "всюду и нигде в частности", в мелочах и так далее. В упрощённом, схематическом варианте суть такова: Женщина - обаятельный сосуд нечистот, к которому томящиеся жаждой душевной в пустыне социальной поэты прежних времён припадали, чтобы затем с презрением опрокинуть, разбить, словом, унизить, а чуть позже — бережно собирать и хранить осколки. Вы помните, чем завершается стихотворение "Падаль" Шарля Бодлера:
Скажите же червям, когда начнут, целуя,
Вас пожирать во тьме сырой,
Что тленной красоты - навеки сберегу я
И форму, и бессмертный строй.
пер. Вильгельма Левика.

Таким образом, в большинстве случаев поэты оперируют критериями и гарантиями креационизма старой, "легендарной" модели. И Готфрид Бенн как будто прозревал, чем завершится эта наигранная драма с выспренними репликами о господстве эстетики над этикой, вечности, богах и космико-когнитивном диссонансе. А в эпилоге виднеется глумливая ухмылка очень среднего человека, зачитывающего косноязычную "мораль сей басни" с казарменным юморком.
Так называемая любовная лирика Бенна происходила из другого начала, и, предсказуемо, иначе завершается; среди его переводов нет "исповедей", чистосердечных признаний в страсти, чередовавшейся с ненавистью. Причём, спокойствие и строгая сдержанность выражения намечается когда экспрессионизм, как и подобает мертворождённому, приказал долго жить; очень многие поэты переносят из бедственной юности и студенческой нищеты постоянную озлобленность, постепенно выдавливающего высокие идеалы в пользу бессодержательной, константативной критики, опционально же — с ядовитым сарказмом или злорадным ехидством.

Этого, также важного различия не замечает Микушевич в своём очерке, противопоставив франкофонному символизму именно "Морг", насыщенный не то, чтобы злобой, - усталостью заурядного сотрудника клиники для бедняков, наяву видавшего виды, в страшном сне не снящихся каким-нибудь дальневосточным ценителям рачленёнки. А запах...
Поздние стихи, посвящённые Эльзе Ласкер-Шюлер, датчанке Элен Оттилии Овергард и Герте фон Ведемайер, второй жене Бенна, убившей себя под впечатлением от объявления капитуляции в 1945 году, как ни были бы трогательно-сентиментальны, сказав сильнее — нежны, почти неизменно завершались категоричным решительным заявлением: нам с вами не по пути.

Не оттого, разумеется, что поэт "вопиюще" горд собой и безусловно самодостаточен. Просто потому, что новые полит-экономическая и культурная парадигмы, модерновая эпистема в целом, длительных, превосходящих биологическое со-существование, традиционных отношений не поддерживает, как "устаревшую версию программы". У существа не хватит средств, чтобы расплатиться с чудесным "одолжением", особенно, если он успеет насытить доверенную ему ёмкость смыслами, происходящими из иных времён, иных культур, одним словом — из традиции. А проще сказав, с обоюдным удовольствием партнёры по адюльтеру могут мифологизировать свои взаимоотношения, но мистический флёр, апелляция к магии, и метаисторическому контексту, то есть к Преданию, рассеивается, подобно предрассветнему туману. Вот последнее четверостишие непримечательного, обыкновенного и характерного для Готфрида Бенна сочинения, озаглавленного "Твои черты".
Воздвигнутые расою Адама,
твердыни взяты штурмом пустоты,
но вслед богам, чья провалилась драма,
пусть это тоже сны — ещё и ты.
Бенна порой одолевает органический эгоцентризм: постулат "креационизм оставляет человека наедине с самим собой" становится тождественным "наедине с Ничто". И чем больше ego оставит позади, в имманентном, тем большей будет его скорбь по неизбежной утрате. Реминисценции которой преимущественно — болезненны. Так,
"Только две вещи"
Проходят под гибельным знаком
розы, снега, моря,
есть две только вещи: вакуум
и меченный атом – Я
находят отклик в другом стихотворении, написанном немногим позднее, "Прощание":
Последний день: края небес в пожарах,
бежит вода, всё дальше цель твоя,
высокий свет сквозит в деревьях старых,
лишь самого себя в тенях двоя;
плоды, колосья — всё отныне мнимо,
ничто уже не важно в этот час;
лишь свет струится и живёт — помимо
воспоминаний,— вот и весь рассказ.

Итак, традиционную систему двойственных ценностей, взаимопритяжения противоположных полюсов демонтировали. Что осталось? - конечно же, власть, вобравшая основной массив "экзистенциального запустения", которое ещё и общая запущенность, нечто несравненно худшее, чем самодовольное мелкобуржуазное свинство. Готфрида Бенна не занимала эта тема и писал он о происходящем в дисциплинарном "вовне" бегло, словно на ходу подбирая рифмы и размер, нарочно неряшливо, но, как некоторые, не отводя стыдливо взгляд. Пример - что-то вроде сиюминутного замечания начала 20-х годов, "Триппер".
Кровь с гноем — зелень мирта
у женихов моча мужчин
и воздух чище спирта
и госбензин
Семейный секс лишь для порядка,
потливость ног, смывной клозет,
и набухающая складка
минет-секрет
С богами космосы и расы
желток протухший — лишь этап
Секс-Ленин слишком любит массы
во льдах — сатрап.
В конечном итоге, подобные замечания постепенно обрастают "эмпирическим материалом" для научных исследований, но их, как известно, диссертациями и монографиями не поэты пишут. За релевантными цитатами далеко можно не ходить, вот двести двадцать первая страница русскоязычного перевода первого тома трилогии "История сексуальности" Мишеля Фуко[лта]:

Эта мутация [сексуальности] располагается на повороте от XVIII к XIX веку; она открыла дорогу множеству других, из не проистекающих трансформаций. Вначале одна из них отделила медицину пола от общей медицины тела; она обособила половой "инстинкт", который даже без органических изменений может представлять собой конститутивные аномалии, приобретенные отклонения, хронические заболевания и патологические процессы. Индикатором здесь может служить "Сексуальная психопатия" Генриха Каана, вышедшая в 1846 году: с этих пор начинается относительная автономизация пола по отношению к телу и, соответственно этому, появление медицины, некой "ортопедии", которая для пола якобы характерна, - словом, открытие этой обширной медикопсихологической области "извращений", которая в скором времени должна будет принять эстафету прежних моральных категорий распутства и излишества. В то же самое время анализ наследственности поставил секс (сексуальные отношения, венерические болезни, брачные союзы, извращения) в позицию "биологической ответственности" по отношению к роду: секс не только может быть поражен своими собственными болезнями, но он может, если его не контролировать, либо передавать, либо создавать болезни для будущих поколений; он, таким образом, оказывается в основе целого патологического капитала рода.

Мы намеренно поместили эту сухую академическую цитату в доклад, поясняя, что механика регулятивной дисциплинарной системы в определённое время становится абсолютно прозрачной. Тайная гинекократия и неприкрытый гомоэротизм модерна, неоднократно сталкивающиеся друг с другом, оказались обоюдно бессильны по сравнению с властью, не имеющей ни пола, ни характера. Из внимательного прочтения трудов Фуко[лта], неоднократно сравнивавшего две модели властных отношений можно уяснить, что, во-первых, фигура и символ женщины, как ни наполняемые отрицательным сакральным, согласно лекции Евгения Всеволодовича Головина, - "камни очага". Удерживающие мужчину, к XIX веку обезоруженного, приручённого, одомашненного, не столько от осуществления деструктивных амбиций, сродни "всё сжечь, убью родных - убью друзей", от растворения в Ничто. Казалось бы, что дурного в окончательной и бесповоротной ликвидации ставшего без кое-каких мелочей никчёмным существа?

Дурного, как бы то ни было, предостаточно: последовательная методичная ликвидация позволила дисциплинарной власти незаметно подменить манифестацию — серийной репродукцией, причём, конвейерное производство оказалось более выгодным инструментом, вытесняющим особенно тяжело контролируемых, с трудом принуждаемых и склонных отчаянно сопротивляться подавлению. А это, между прочим, творческая элита не в худшем значении дефиниции, - это поэты и писатели, действительно пишущие, а не комбинирующие цитаты, ассимилируя литературу с "клиповым сознанием" и бегущей новостной строкой; художники, которые пишут тож. Маслом и темперой. Кистью, вручную — не для того, чтобы щегольнуть анахронической техникой, чтобы не опосредственно передать своё содержание, исполнить своё предназначение. Тем временем, как [пост]современный художник не обходится без цифровой обработки не потому, что ему не достаёт средств традиционного набора, - потому что кроме обслуживания инструментов обработки преимущественно готовых внешних форм другого функционала у него нет. Но, довольно перечислять, добавим к тому, что даже подражатели ключевым фигурам искусств прошлого просто вымерли, как некредитоспособные да ещё и не слишком привлекательные для воспитанных в дисциплинарном аспекте представительниц иного пола. Сообразительной женщине в данной ситуации не оставалось ничего другого, как затаив дыхание, наблюдать за тем, как мужественное ego заволакивает сумрачная пелена, да и сама она исчезает, вслед за супругом или любовником, уступая место каким-то вздорным, кичливым "отпрыскам железного века". Фактически, в поздних стихотворениях Бенна нет принципиальной разницы, кто и что прочтёт, вслух ли, про себя, в интимной или публичной обстановке, чувство "я" тотализуется, глубже того, действительно любящие не делят друг с другом ego, они оба привносят свой вклад в индивидуальное, то есть неделимое, естество:
Все вытекали из единой раны
и преломляли хлеб во славу бытия,
и час медлительный и плавный
когда-то окружал потерянное "я"

Во-вторых, эмансипация женщины, привычный для модерна объект насмешливой злобы — вторичный, если не третичный процесс, сопряжённый с дисциплинарной властью, изобретённой вполне себе мужчинами. Первыми дисциплинарными диспозитивами, с периодическим, за несовершенством техники наблюдения, надзором и доносительством, в средневековой Европе стали и остались, в общем-то, мужские монашеские ордена и их общины. Собственно, дисциплинарный трансгендер возник из вполне мужского желания контролировать, и, при случае, подавить женщину, - в традиционных эпистемах отдельно прописано, что контролировать и ситуативно подавлять женщину довольно сложно. Sic, модерновые поэты в большинстве своём обращались к женщине в жанровом диапазоне от элегии до лимерика с откровенно регулятивными целями: надавить на жалость, перенаправить материнский инстинкт, произведя впечатление неисправимо инфантильного субъекта, кое-где поклеветать, посмеяться над очередными расшибленными вдребезги чувствами, что немедленно следует запротоколировать в записной книжке.

Готфрид Бенн ещё в первых своих книгах дал понять современному читателю, что повторять популярную в творческих кругах со времён поздней (галантной) рыцарской поэзии манеру он не станет. Как не стал он пробовать выскрести из современности последние крохи архаики и традиции, понимая, что их уже не осталось, - модерн вступил в свою завершающую фазу, избрав путь самоистребления, опустошения, питая тем напрасные надежды, что когда-нибудь переиграет эту неудавшуюся партию. Тем не менее, вопреки многократно манифестируемому недоверию к надежде на реванш, Готфрид Бенн не оставляет своих трудов. Более того, в период беспросветного отчаяния, - поражения за поражением, вплоть до капитуляции, обращается к темам, во второй половине XX века угасающим, в том числе — вытравливаемым, как Эзра Паунд в Госпитале Святой Елены. Помимо частых аллюзий к эллинской поэзии, в собрании сочинений Готфрида Бенна обнаруживаются фрагменты европейского эпоса, канонический перевод "Прорицаний Вёльвы" - произвольным чередованием строк четырехстопного дактиля, амфибрахия и анапеста, а не прозой и, что ещё хуже, хореем. Это свидетельствует, уточним, не о так называемым широких интересах поэта, деятельный интерес в итоге вырождается в праздное любопытство; в целом творчество Бенна — достойный ответ на тщетную просьбу, обращённую к миру победившего creatio ex nihilo, - "наполните меня содержанием". И отвечает Бенн с аристократической надменностью: нет уж, сделайте сами. Quid? - а не всё ли равно? И с какой стати поэту уровня Готфрида Бенна объясняться открытым текстом, что он остаётся последним знающим — не веруя.
Вопрос, заданный заголовком и последней строчкой в стихе так и остался безответным.
Все живет, в чем старая основа
проявляет новые черты,
все проходит, что б начаться снова –
Ну, а ты – ?

27-30. VIII. 2011

Вдох с лапшой или ὄφρα καὴ ἄλλος ἀλεύεται ἠπεροπεύειν

2011-09-13T05:32:00.010+12:00

Если вы чего-то не видите
и не различаете, этого как раз
так много, аж представить ссыкотно.
Пата

Нам на протяжении весьма длительного периода настойчиво внушали, что т.н. философия подозрения – исчадие кощунственного, всего из чöрных чудес сотканного XX века, точнее его второй половинки. А ещё, с не меньшей интенсивностью, заверяли в том, что эта методика заразительней холеры и смертоноснее бубонной чумы, - засомневаешься раз, хоть в чём-то, - уже увяз по уши в негативной герменевтике, чья задача довести отрицание не до качественных высот, но до совершенства автоматики. При столь планомерном и методичном давлении мы никак не могли не усомниться в доводах настаивающих, пока… Парадоксальным образом инвазию вредоносных бактерий, эндопаразитов сознания спровоцировало чтение фрагментов куда как далёкого от постструктуралистских деконструктивных изысков автора, Титуса Буркхарта. Эпитомы из его книги “Алхимия” были переведены самим Евгением Всеволодовичем Головиным [“Алхимия и Нотр-Дам де Пари”, Эннеагон-Пресс, 2007, серия “Гарфанг”], и мы не сумели обойти вниманием крайне прозрачную фразу, переведённую скорее всего «как была и есть», безо всякого двудольного умысла: не существует «либеральной» алхимии, враждебной религии.

В контексте дальнейших рассуждений Буркхарта, о дружелюбном по отношению к язычеству христианстве и отвечающем взаимностью монотеизму архаике, кавычки при первом прилагательном только дразнят, интригуют, подзадоривают. Отнюдь не одной дискурсивной сдержанностью, граничащей с лицемерием, по отношению к монотеизму, - почти каждому известно, что наследником герметической традиции от месопотамийской и кеметской до византийской [в т.ч. в период османской оккупации, ср. трактатам Джабира (латинизированное имя Гебер). Подпись “Geber” ставили под своими трудами авторы [не]известных трактатов по алхимии VIII-XIV вв. Настоящий Джабир, которого, по-видимому, звали Абу Муса Ябир ибн Хайян, автор комментариев к “Началам” Евклида и к “Альмагесту” Птолемея, жил предположительно в 720-812 гг. н.э.], по крайней мере, в Европе был католицизм. Причём, не в гетеродоксальных формах, хотя, понадобилось несколько веков, с VIII по XV, чтобы предельно сблизить римское догматическое богословие с герметикой. Синтез осуществился, правда, радость адептов была короткой, - их принялись «ассимилировать» и истреблять секулярные ново-временные [модерновые] правительства. Но к тому же времени, и что куда важнее, раздались первые раздражительные сетования на упадок апофатики.

Иначе записав, герметическая традиция при строгом различении методов и средств, - внутренний (умозрительный, грубо говоря) магистериум и внешний, прикладное искусство, спагирия, например, становится тождественны экспериментальной науке. Какой бы она ни была – химией ли, как таковой, с металлургическим приоритетом, философией ли, где мифические аллегории поданы абстрактными спекулятивными конструкциями.
Ещё ближе к центру подозрения: согласно Т.Б. герметический концепт держится на абсолютном доверии к человеку. На этом же императивном условии настаивает Карл Густав Юнг, четыреста страниц “Психологии и алхимии” кряду, - чем вызывает [пред]определённые подозрения сам по себе, с диаметрально противоположного полюса от традиции. Причём, антропоцентризм Буркхарта и Юнга близок к «максимальному гуманизму» модерновой науки, занявшейся вплотную стерильным от архаических, атавистических наслоений естеством. Это не едва заметно язвящий по поводу деградации Георг фон Веллинг и не надменно-воздержанный Фулканелли, временами порицающий неблагодарных потомков, тем самым намекая, - «не вам, не вам, современникам, адресованы наши манускрипты». В переводном сочинении Т.Б. звучит целенаправленная, плохо скрытая лесть буквально каждому, кто сочтёт за достойный «себя» труд вскрыть и препарировать криптограммы, тайные алгоритмы, словом, символы традиции.
И обратно тому, читая трактаты [псевдо-]Альберта Великого [“Libellus de Alchimia”, в котором адепт скромно величает себя «ничтожнейшим из философов»] и фон Веллинга мы понимаем, что «человек» в данных ретроспективах или играет эпизодическую роль инструмента провиденциальных Сил, или прилежно служит малозначащим звеном цепи сложных акциденций, выраженных не менее изощрёнными аллегориями – взаимоотношений, от свирепой вражды до галантной любви планетарных богов [и металлов], циклов порождения и гибели благородных существ, и много чего ещё. В божественном зеркале на вершине герметизированной лестницы-иерархии, куда взойти столь же сложно, как заговорить на энохианском¹, отражается не постная рожа смертного существа, но неведомое позитивным наукам существо. А у Буркхарта -

- Вольтерьянство и политэкономия, бог создал человека по образу и подобию своему, а человек отплатил ему тем же. (ц)

Подозрения множатся пропорционально вбрасываемыми риторическими фигурами, по сравнению с которыми антропологическая патетика и нравоучительный (местами) тон гримуаров читается необходимым условием неукоснительного послушания с предсказуемым, что и славно, и лучше чем всё, или ничего, результатом. Так, «крёстного» отца герметики, Гермеса Трисмеиста, поспешно назвали воплощением-персонификацией Тота, кеметского бога мудрости, по совместительству – «секретаря» Осириса. Египтологи постулируют, что значимость письма и катафатики в целом кеметских Мифе и культуре трудно переоценить. В принципе, почти незаметный разлад – всегда можно возразить, что жалобы на «это», убивающее «то»², нисколько не противоречат безоговорочному доверию неофита к слову изречённому Адептом, которое не столько экстраполяция, сколько – манифестация. Тем более, что «преступный сговор» в коллективном письмоводительстве заподозрить невозможно; задолго до дистрибутивной доминанты, массового, «профанического» обмена культур авторы трактатов проявляли как будто согласие, вернее, солидарность друг с другом, находясь в различных полюсах Евразии и нередко – в полной изоляции.

Тем не менее, «неувязка» с письмом вклинивается не много и не мало – в миф, а также, в структурную космологию; письмо устанавливает хотя и строго регламентированные, но и доверительные отношения не с одним-двумя благодарными читателями [benevolo lectori], с неким концептуальным «новообращённым». Нельзя не заметить, что теологические конструкты именно что «коснеют», и никак не под влиянием деструктивных hæreses, многое унаследовавших от язычества. Поясним: в архаических культах нет богов ни безымянных, ни лишённых разнообразных, зачастую сугубо «функциональных» атрибутов. Эта индексированная множественность конституировала хотя и противоречивую, но вполне легитимную двойственность, необходимую для со-творения нетварного. Выразившись современным языком, необходимую прежде всего – мiру, для интерактивного со-участия. Просим обратить внимание, что подразумевается не βίοτος или в частности βαρβαρικόν, и не ἐν ἀνθρώποις, мiр человеческий; мы говорим о структурной целостности, в которой становление посвящённым, потому что лишь таковой имеет право считаться человеком, необходимо происходит из закономерностей природы. Античный мир до эллинистического, - мультикультурного в некотором роде, - периода создал перфектную форму мифа, как цикла драматически-напряжённой, страстной любви и, в то же время, вражды стихий, порождающих из своего противостояния и союза самоё себя. Миф предписывает, что игра должна понравится привлечённым игрокам, игра кокетничает, льстит, фасцинирует бога, которому без этой манерности, эстетического содержания вещный мир не нужен. Богов не «истребили» чьи-то неблагодарные потомки, - просто им наскучила игра c периодическими жалобами кое-кого на «превратности судьбы». Сочинения неоплатоников, поздних мифографов и, особенно, драматургов, настораживающее намекают: учение о свободе воли возникло на основании того, что боги стали пренебрегать якобы своими обязанностями, - чем воспитали в человеке уродливый гибрид надежды с самодовольством, уверенность, что за ним никто не станет присматривать.

- А вот в пятом веке нашей эры варвары, вторгающиеся регулярно в Рим, откалывали статуям в первую очередь не руки, а лица и головы. Наверное, им казалось, что боги издеваются над ними…
- Не казалось.

Когда на вахту дистанционного смотрителя заступил монотеос, ему были приуготовлены льготные условия: всегда были, есть и остаются существа, шатко балансирующие между жёсткой субординацией и крайне условной свободой – архонтам стало как будто позволено, по правам узурпаторов, выдавать свою злонамеренность и вредоносность за игровые манёвры, сродни бесчинствам Диониса. Тому пример, другим наука - практически евангельская, менее апокрифическая, чем обыкновенно полагают, история о статуе Неведомому Богу, видимому, тем не менее, апостолами; регулярные апелляции к сочинениям мифографов[-неоплатоников], где Мудрость заменена на поливалентное “Интеллект” [Νούς], с лёгкостью тасовки карт шулером меняющий атрибуты, а многое объясняющее имя – на экзотерическое понятие, «бог» [Θεός]; «наигранный», точнее, просто натянутый и оттого длительный конфликт геоцетристов с гелиоцентристами, причём, приверженцы обеих враждующих фракций старательно заминали аспект, более важный, чем эмпирические доказательства – гелиоцентрическая модель Космоса была известна античным Европе и Ближнему Востоку задолго до Клавдия Птолемея [Κλαύδιος Πτολεμαῖος, от 165 г. н.э.]. Примечательно, к последнему пункту скажем, - по сообщению Теофраста, Платон на склоне лет сожалел, что он предоставил Земле центральное место в Космосе, которое для неё не подходило.

Коррелируется это все следующим образом. Евгений Всеволодович Головин неоднократно упоминал, что алхимия суть искусство диффузии, как редуцирования к из-начальному, предельно приближенному к началу состояния вещи. Очищенная от ржи и царапин монета, вернувшая первоначальный блеск, не утратив веса, цениться выше новенького «динария». Философское Золото образуется в реторте и тигле квинтэссенцией, не то, что плотно прилегающей, амбивалентной примордиальному, до~ или даже над-начальному состоянию. Но архонты по ряду причин не позволяют и взглядом коснуться этих рециклирующих начал, - прежде всего потому, что там вовсе не Ничто, как полагают креационисты. Раз не Ничто, соискание должности соратника, или чуть меньшую вакансию, подмастерья Творца-космократора, аннулируется; узурпаторы не могут способствовать макро- и не только - космической регенерации. Не нужно, потому, слишком велика вероятность, что регенерирующим миром внезапно вновь заинтересуются надстоящие «организации» [не гностическая “πλήρωμα”, погруженная в самодостаточное созерцание, нечто иное]. Архонты планомерно и методично вербуют тех, кто обладает деструктивной потенцией, медиумов элиминации – опрокинуть, размазать, расколоть, выплеснуть над бездной, нивелировать, возвести в Ничто³, которое только и способно, что существовать. Ничто – есть, есмь, в него сверзилось Бытие, сложившееся карточным домиком, вместе с первичной иерархией, спрессованной «гармошкой» до единого в буквальном смысле и с прописной. Аллюзии к Мифу же с заглавной трансформируются в конспирологическую интригу, непременно завершающуюся ехидным хриплым смешком Творца – я вам всем просто показался.
Невероятная, чудовищная издевка, но, при коматозной стабильности человека, как такового, καθ΄ἡμεραν βίος νεκρόομαι, это – нормированная не-двойственность, к тому же, компенсированная догматом Троицы, вопреки множеству сломанных рёбер, шей и проломленных черепов вокруг него, выведшей догмат Спасения из недр умозрительной теологии.

На этом эпизоде: - Разззззззззззззззойдись!

Диаметрально противоположное этому отношению, - представленному, напр., Энкаустической иконой Иисуса Пантократора VI века от Рождества, из монастыря св. Екатерины - двуликий Янус, напрасно считающийся некоторым нашими современниками персонификацией морального дуализма, неуклюжей помесью бобра с козлом. На самом же деле Янус – выражение архаической доктрины циклов, близкой к титанам и Прометею в частности – не полагаясь на отзывчивость, наущал людей земледелию, ремёслам, включительно спагирию, и летоисчислению. Его лики выражали преимущественно старость и молодость, - ритуальное вращение изваяния символизировало «обмен», преёмственность поколений. Позднее его вытеснил образ грозного царя, временами олицетворяющего добродетель смирения и кротости; тремя ступенями выше – бога ревнивого, знающего, как сделать человека, в смысле – человека незнающего, ультра-профана, неистового и неукоснительно верующего в то, что нет ного бога, кроме Него.

Оттого богопознание модифицируется в алгоритм «сделай как можно больше глупостей», с регулярным, регулирующим упоминание сакральной глупости, святой простоты и священной наивности. Допускающей некоторую импровизацию, вроде втягивания вермишелины через ноздрю, - судя по тому, что сообщает Буркхарт, «сжигатели угля» только этим и занимались, и это ещё было вполне достойным занятием для тех, кто стал невольной «жертвой» архонтической рекрутчины.

Вероятно, мы просто слишком недоверчивы, чтобы оценить их потуги выслужиться перед Господином Оформителем во второй редакции. Тем не менее, даже Ничто не по-рождает большего не-доверия, чем тезис “Верьте всему!”

_________________________________
Примечания:

[1] Гермеса Трисмегиста нередко называли не только «земным» воплощением Тота, но и Еноха или Ханоха (חנוך) — потомок Сифа, сын Иареда и отец Мафусаила, седьмой патриарх в בְּרֵאשִׁית. В пятой главе Книги “Бытие” излагается вовсе не противоречащее написанному нами, - что Енох «ходил пред Богом» и прожил 365 лет, после чего «не стало его, потому что Бог взял его» (Быт. 5:22-24 в синодальном переводе).
[2] Вышеупомянутое издание фрагментов “Алхимия и Нотр-Дам де Пари” завершается эссе Евгения Головина “Это убьёт То”. Для нас в процессе написания данного очерка весьма важным было завершение этой Работы: «Известный французский эзотерик восемнадцатого века Клод де Сент-Мартэн так заключил одну свою работу: «Советую читателю не читать никаких книг, в том числе и эту». Увы, слишком поздно. Это убило то».
[3] Ничто – не отдельное “под” или “над”, мы трактуем его в соответствии с герметической традицией, - “что сверху – то и снизу”, амбивалентность креационистского Абсолюта.

Тὸ θρηνῶδες τῆς ψυχῆς

2011-09-09T08:26:00.017+12:00

Давеча прочли прибоянивший уже краткий очерк медиа-психиатра России (aka Мозговеда) и не сумели обойти внимаем коммуникативно-цепную реакцию – коллективный обыватель™ наперебой самому себе нахваливает поделие, преисполненное худших чувств по отношению, собственно, к нему; в своих сценариях и видеорядах фон Триер местами напоминает Луи-Фердинанда Селина, феерически злобствующего по поводу любых шевелений «обуржуазивщегося пролетариата», будучи прямым потомком вечно балансирующих между комфортом (residui роскоши) и нищетой. Мы нисколько не оспариваем компетентности г-на Бильжо, всё-таки его государственная (а не массмедийная) сертификация, феномена и профессионала, многое означает. С другой стороны, многого ли ждать от полу-заказной заметки в говно-бложик при печатном говно-журнале, - не густо, не жиденько, ровно достаточно.

Достаточно для того, чтобы упоминаемый в заметке фильм не смотреть. Не «из принципа», аналогичный которому подразумевает табуирование просмотра продуктов атлантистской киноиндуистрии. В этом наша основная претензия к ЛфТ, в своей предсказуемости достигший тех высот, когда самый косный прогноз становится чем-то интересней исходного материала. Интерпретация не то, что победила «оригинал», вытеснив его на задворки культуры, она, напротив, шифрует [заколдовывает] его с эффектностью чёрномагических манускриптов, вместе с тем, превращая оригинал в несусветную банальность, вроде слова “Хуй” на стене сарая, где дрова лежат. Многократно репродуцируемая цитация делает приблизительно то же, но с меньшим диапазоном дискурсивного потенции и вообще как-то безыскусно.

Итак, г-н Бильжо со второго абзаца очерка щедро раздаёт диагнозы действующим лицам экранизированной драмы. Завистливое хомячьё рефлекторно ликует: ну, надо же, у богатеев те же комплексы, что и у нас, от психических расстройств страдают они так же. Можно подумать, что надобно быть знатоком этнокультурных и экономических особенностей буржуа, чтобы диагностировать проблему. Но главнее не в этом, главное в тривиальности, этимол. - из лат. “trivialis” простой, обыденный; от “trivium” - пересечение трех дорог; тривий — три начальные дисциплины в средневековом университете. “Тривий” фон Триера – легкомысленный Отец, «слегка» деспотичная Мать, Ребёнок – тоже в версии light / soft, фигурирующий в сюжете наподобие мебели. Об углы мебели постоянно стукаются в кровь и сопли родители, зачастую доводя едва заметную царапину до глубинной травмы. Собственноручно.
Происходит всё это в совершенно естественном порядке, - перестимулированные персонажи Триера с неизбывным удовольствием множат собственные, мягко говоря, проблемы. Ницшевский постулат “Ищите страдания” Триер понял буквально, и от многократного повторения неврозо-мазохистской истины поиски банализировались. От инфантильности зла, то есть от идеи «ребёнок – корень всего зла» (коитус и оргазм – смерть в миниатюре, зачатие, пренатальный период и рождение – эксгумация прото-трупа, пришествие очередного живого мертвеца) осталось одно только безразличное лицо пухлого сынка-идиота, скорее всего так и не понявшего, что Мать казнена, из “Танцующей в темноте”; собственно, труп младенца в “Догвилле”; нелепая смерть во время совокупления в “Антихристе”; половозрелые дочки, обе кретинки, каждая по-своему в “Меланхолии”.

Развитие сюжета, вплоть до развязки: персонажи совершают отвлекающие манёвры, причём, делают это с унынием заурядного бухгалтера, лишённого капризом начальства премии, выходных и отпуска. В развязке экстремальная ситуация принудительным образом нормализуется, если и произойдёт нечто экстраординарное, можно сразу делать ставку на интерпретацию, куда континуум нарратива будет загнан финальными титрами. Анормальные перспективы, напр., такие: слепая на девять десятых Сельма [“Dancer in the Dark”] прозревает, путаясь в кишках распотрошенного полицая; Грэйс [“Dogville”] забивается камнями и батогами по инициативе ревнивых жён; от союза психоаналитика с пациенткой [“Antichrist”, где последняя графема превращается не в кеметский анк, а в ♀] рождается не мышонок, не лягушка, а неведома зверюшка, ибо «Мiром правит Хаос». А в “Melancholia” псевдо-Нибиру пролетает мимо, например; соснули все, кто до того счастливого момента с упоённой предсказуемостью прекращал себя, предавшись разврату и пьянству перед суицидом, или, обратно тому, исправно ползал во прахе, молился ~~постился слушал радио “Радонеж”~~, словом, вёл себя подобающе низшей из тварей в стрессовой ситуации, что бы там ни говорили о венце творения etc.
Можно долго рассуждать о том, почему и как повешенная Бьорк стала «фу, нравоучительным трюизмом», а забитая насмерть курносая «отличница» Николь Кидман – вовсе нет. Бросается в глаза и цепляется за сетчатку одно: Триер неуклюже теребит струнки атавистических, атрофировавшихся частично душ, нуждающихся в стимуле [орудии труда погонщика скота, stimulus], который ровным счётом ничего не изменит. Фильмы ЛфТ смотрят для того, чтобы единственный раз возмутится, мямлить что-то вроде «Хорошо, хорошо… что не у меня», вслед за медиа-психиатром, неважно, кем он будет, Бильжо или Жижеком, констатировать – да-а, кино делают врачеватели душ человечьих. Правда, как мы выше и заявили, обаяние депрессии, маниакального психоза и прочей порчи имущества архонтов заключается для обывателей во врачебной тайне.

Иными словами, обыватель должен знать, что на него найдётся свой Бильжо, по крайней мере, Жижек, чтобы своевременно, мастерски залатать кратер, оставленный симулякром – гибельной Звездой, планетой, астеройдом, в его хрупком аки хрусталь бессознательном. Это подразумевает, что даже самые сложные и потому опасные расстройства становится возможным симулировать; это же означает, что в большинстве якобы клинических случаев профессионал, будь он дипломированным психиатром или маститым режиссёром, каннскими премиями обласканным, будет беззастенчиво и отчаянно льстить потребителю. «Да, вы тоже участники всего этого», как бы говорит нам Триер, вы будете превращаться в свиней под гнётом Великой Матери Немезиды (Нибиру, Меланхолии, не надобное зачеркнуть и забыть).
В данном аспекте изрядным подспорьем микроскопического творца служит пейоратив и / или катахреза мифа, сродни экстраполяции так называемого Иоанна Богослова в Джастин [Жюстину, упитанная аллюзия к маркизу Донасьену Альфонсу Франсуа д’Саду в “Меланхолии”]. Триеру не впервой этим заниматься, от традиционной двойственности, плавно или скачками транформирующуюся в множественность Большого Сотера он уверенно двинулся к сравнительно молодой неогностической «гипотезе» creatio ex sinistri, мiр и, стало быть, миф, - от Лукавого. И Триер не устаёт настаивать, что это – ещё не банальность и чудо возможно, вопреки сложившейся ситуации, - когда от человека осталась одна рефлекторная, инертная и пассивная оболочка, что miraculum его не добьёт, разве что заставит брезгливо поморщиться, "Опять, мол, ты"...
И ещё при условии, что на зов гонорара не прибежит психоаналитик, чей бог не совершает чудес, и даст исчерпывающие основания, почему охромевшему Уиллему Дэфо явилось полчище безликих жертв инквизиторов.

Из этой же серии, - мантика. Персонаж в исполнении «престарелой нимфетки» Кристен Данст доказывает наличие у себя пророческого Дара своей сестре Клэр, соответственно, Шарлотте Гинсбур, отнюдь не посредством «женской интуиции», - жесткого расчёта, в квази-ретроспективе влиятельности чисел в Каббале. Если не понятно, в чём расчёт, поясняем: псевдо-пациенту, которому оказывает квази-помощь не сертифицированный эксперт, - какой-нибудь заботливый сверх меры родственник, раздражающий неуклюжестью своей терапии, приходится диссимулировать болезнь [расстройство]. Зачем? Чтобы побыстрее отвязался и проявлениям депрессии [оказывающейся всегда сильнее воли пациента] не мешал. Для этого пациент совершает вполне рациональные поступки и производят впечатление выдающимся на фоне хомячьей паники благоразумием. Во второй части фильма, когда пиздец становится интимно близким каждому действующему лицу, Жюстина стереотипически-расчётливо не поддаётся общей тенденции освинения. Нам словно предлагают оценить [рационально] преимущества психических расстройств, - они позволяют сэкономить психофизические энергии перед финальным рывком эвакуации, когда вышеупомянутый пиздец станет "нетерпеливо колотить в дверь ногами".

Как ни странно, или, вернее, слишком, обескураживающе предсказуемо, ключевая для Откровения гематрия остаётся на протяжении фильма заурядным «фокусом», из разряда чёрных чудес for dummies. Гораздо большей значимостью возобладала трогательная сестринская забота о Клэр, симметричная с заботой старшей сестры по отношению к депрессующей младшей, в известном смысле, психоаналитическая. В качестве «учебного пособия» близким и сожительствующим с иррегулярно впадающими в депрессию (+/- депрессивно-маниакальный психоз) это вряд ли сгодится, в том числе потому, что большая часть так называемых благодарных зрителей даже при самых подробных инструкциях не смогут воспользоваться спасительным алгоритмом. Да что там, сотериология, человек разучился мало-мальски пристойно умирать, - ему же с детства твердят, «успей пожить», «бери от жизни всё», а в результате п[р]оявляется типичное триеровское остервенелое свинство. Логос победил Мифос, дабы сгнить в залежнях силоса, оставленного Мифом. Поздно апеллировать к дихотомии ноктюрн vs диурн, - за смрадным испарениями и всплохами не различить характера сумерек – утренних ли, вечерних ли… Говорят нам тут, дескать, весь ужас Конца Света содержится в его обыденности, как будто ничего и не произойдёт. В таком случае совсем не удивительно, что шумно истеря кончающие (Фανός, Λогос, себя...) креатуры Триера регрессируют без начал и концов, но других персонажей у ЛфТ для нас нету, то есть вообще.

Итог всему вышесказанному, полагаем, понятен: благодаря деятелям масштабов и принципов ЛфТ клиника становится обыденностью и наоборот, - это «срамная» надпись на заборе, и напрасно некоторые полагают, что она означена с лучшими чувствами (матерщина отпугивает нечисть). Обсценная лексика в настоящее время деградировала до рекурсии, знаков-указаний, выявляющих мнимо-энигматические стремления и склонности человека. Узнавать их не возникает никакого желания – там всё равно будет написано “хуй”, даже если за забором – кладка поленьев. Вот и Триер с апломбом произносит во всеуслышание “Хуй”, а хомячьё задорно хихикает и просит ещё.

Διάφυξιν οὐκ ἔχειν

2011-08-25T11:34:00.005+12:00

С недавних пор почти ничего начали ежедневно публиковать свои «простынки» в Google+.
Приятно удивлены те, что эта якобы «просто ещё одна соцсеть» оказалась не хуже stand alone blog'ов, - нет идиотического лимита знаков в сообщении (в /fb/ - 420, в Google+ over 9000, без шуток), возможность редактировать даже комментарии (что особенно полезно в известных случаях), есть "тэги" (правда, зачем-то убрали «тэг зачёркивания»), ещё бы обработали напильником, особенно настройкам доступа (по недоразумению все сообщения до некоторого времени, ныне вбрасываемые в блог предыдущими двумя записями, опубликованы только для узкого круга, а такое ограничение в Google+ статуарное); добавив rss-трансляцию и возможность вбрасывать контент на чужие стены (хотя последнего оправдано предупреждением спама). И всё. Никаких «личек», куда всё равно пишут пару невразумительных строк за раз, никаких встревающих некстати уведомлений от любителей «проходить тесты» и отвечать на неуместные вопросы друг другу, а ещё... о сравнению со скоропалительно засираемыми ФСБуком и «вкотацу» там — очаровательная, концентрированная пустота. Ну, чего же нам ещё нужно для т.н. счастья? - только её, посему и «оперативно» накатали

Манифест Перебежчиков.

Пока тут Ultimate Hellsing OVA VIII ~~качается~~ докачался и просмотрен, начали и продолжили - "Манифест перебежчиков в аспекте регресса и дальнейшего ухудшения ситуации".
Знаете ли вы, что 3 февраля сего года на этой карте исчезли зелёные пятна? Это не "землетрясение портит газон", хотя недобитые модернисты будут продолжать с вожделением оглядываться на зелёную травку клочьями посреди оштукатуренного железобетона, маркированного Google, или там Arinic. В силу того, что большинство модернистов (особенно в странах, где модерна не было и нет) заседают в именно в зоне псевдомонопольного коннекта, единственной доступной для них всех "свободой" будет компаративистская или эскапистская модели: первая - "лучше-де сидеть под колпаком регионального ведомства" (которое всё равно курируется монополистами, надо будет - задавят), вторая - лучше-де найти незасранный (то есть не существующий в принципе) клочок и осесть там. Но нам нужна третья таблетка, как говорил Жижек в фильме "The Pervert's Guide to Cinema", мы настаиваем, что в ситуации пост-современности единственным эквивалентом свободы является оккультный (в буквальном смысле слова occultum), хотя указанное слово испорчено разнообразными, в том числе комическими, коннотациями.

В на-стоящие скверные времена скрыться возможно лишь в крупных сообществах, объединённых стихийно и контролируемых не столько извне, сколько изнутри, стабильных ви состоянии самоконтроля настолько, чтобы внешние персонификации Контроля были убеждены, что от сиюминутного каприза мало что измениться, в лучшем случае - ничего; подобные процессы гневной подковёрной возни вокруг своей оси мы наблюдали на примере т.н. живых журналов, в которых остались практически все, кто в период активного хакинга и DDoS'атак громче всех издавал протестный писк. Но важно не это, важнее то, что в эти периоды происходит мощный отток некоторого числа особей среднегабаритного безрогого скота, что несомненно улучшает породу и ненавязчиво предлагает примкнуть к сообществу, в виду объёмов которого внимание Контроля будет рассеяно, привлечено и концентрировано не на каждом, а некоторых в особенности. Поэтому мы всячески поддерживаем мигрантов рунета и солидаризуемся с перебежчиками, с одной только оговоркой: бессмысленный и беспощадный демарш должен сопровождаться артистическими словами, жестами и актами, потому что мы за Красоту™, а не за факты (и аргументы) становления попеременно с побегом и возвращением, даже вечными как Логос и София.

II.

Спустя некоторое время, когда страсти всё равно воскресшего, да ещё и вознёсшегося (на вершину рейтинга блогосфер) завершены, согласно макрокосмическому алгоритму, можно больше не озадачиваться выбором альтернатив — сплошь из того же самого под другим заголовком и вообще триумфально возвернуться. Но не тут-то было и не там-то стало, - в силу того, что в интернетах, да и в рунете не осталось больше слепых пятен для паноптического глаза, удаляться следует только в те детерриториализованные сегменты, где контроль, регуляция и отчасти — превентивное принуждение сравнительно очевидно.
Но сперва следует уточнить, что такое обратное очевидному КПП: о, это организация на тонких планах с большим запасом прочности, но и гибкости; это процедуры единичных, но довольно частых изъятий (банов, штрафов и арестов), социальное, культурное и т.д. таргетирование. Разумеется, что инициаторы пенитенциарных мероприятий многое делают неуклюже, часто промахиваются, бьют по своим или вообще проявляют незавидную халатность, но цель перед ними поставлена известная и вполне осуществимая, - привлечь к некому инциденту внимание как можно и нельзя большего числа протестолюбых, зафиксировать их, запротоколировать их высказывания, при случае — накрыть скопом.

К несчастью для одних и вящему удовлетворению некоторых в живом журнале КПП «размазан» неровным тонким слоем, скапливаясь в произвольных местах, по прихоти какой-нибудь Дэнис Паулокки, работающей ныне на два фронта, - в livejournal и в dreamwidth, куда за некоторый прайс сбежало некое число живо-журналистов. Иначе написав, в уютненькой жежешечке вполне можно наскрести случайным образом какой-нибудь не подзамочный ультра-adult content, в том числе любимую многими пуще добротного порно политическую крамолу; наличие подобного сдерживали слабо соображающие, набранные из макДональдсов активисты Abuse-team. В свою очередь сдерживаемые ленью и невежеством, но и только — по сиюминутной прихоти им было дозволено устранять всё, что угодно, сколько угодно оттягивая восстановление репутации пользователя и / или публикацию основания рестрикций и / или репрессий.

Как ни странно, подобный шаткий баланс между педантизмом и неразборчивостью мотивирует и стимулирует скопление пользователей, уверенных с своей репутации и с тем, что операторы данного диспозитива манипулируют ими с лучшими чувствами — рейтинги, издевательские «инновации», монетизированные «льготы» и «дополнительные возможности».
Google оказался дальновиднее, что следует из наименования сервиса, - под его началом пользователи привыкают к повсеместному, систематическому контролю, в конечном итоге оказывающемуся фикцией, - в виду нарастающих валами количеств пользователей, даже агрессивный © в youtube становится возможным обойти. Большая часть удалённого контента всё равно «всплывает» в поиске за счёт десятков и сотен ретранслирующих аккаунтов, как это случилось с десятки раз выпиливаемым клипом дальневосточного расового ВИА "Judy & Mary", quod erat demonstrandum. В отличие от северо-восточных коллег из rutube, прилежно составляющих чöрные списки и «опоминающихся», когда уже сервер трещит по швам от дешёвой эротики, покупатели «тытрупа» знали, с чем связываются — с тьмами тьмы тех, кто исправно, безупречно даже контролирует самоё себя. С безмолвным и трепетным большинством.

III.

Итогами более частного характера будут следующие:
Во-первых, знание о Контроле, Принуждении и Подавлении вырабатывает не только дисциплинированность, но и безразличие. Дисциплинарный нигрогнозис ампутирует вместе с застревающим в традиции модерном имманентную современности же паранойю, побуждающую остервенело расковыривать причинно-следственные «кабели», искать таинственные знаки-артефакты и конспирологические шифры в системах коммуникаций, просто иначе обойтись с бесхозным якобы знанием не в силах. И когда завеса таинственности спадает, оказывается, что пользователя удерживает на хлипком «стульчаке» вовсе не особая вовлечённость [ßeteiligung], а натуральный, социо-биологический engage по Сартру; сомнительные «связи» с десятками, сотнями и тысячами, ищущими не «где лучше» вопреки известной пословице, а где «все».
Sic, с наступлением эры поголовного SEO, большая часть ресурсов «заточена» на собирательство и ретрансляцию, причём, мало кто дорожит транслируемым контентом больше, чем экспоненциальным числом гипотетических читателей, смотрящих и кликающих на гиперссылки контекстной рекламы, пишущих комментарии, словом — количеств. Парадокс сетеномики [см. статью с говорящим всё заголовком] в том, что количества создаётся без запланированного сбыта, без спроса и не спрашивающими ничего, то есть самими потребителями, которые готовы ещё и приплачивать за право концентрироваться в специально отведённых им загончиках. Маркетологи скоро смекнули, что предлагать им большее бесполезно, - потому что абсолютное большинство пользователей банально неспособно воспользоваться предложением.

Некоторое время назад нас весьма и весьма «впечатлила» отрицательным образом сообщение о виртуальном дэйтинге [постоянных свиданиях] и консумации — некоторые уже готовы проплачивать признание другими пользователями своего статуса социализованного. Указывающего не только действительное «место работы» в профиле, но и семейный статус, известием о котором непременно следует поделиться с окружающими, - одни заняты этим для того, чтобы обзавестись новыми случайными и подозрительными связями, другие — чтобы сохранить прежнюю «неприкосновенность». Возмущает спокойствие в данной ситуации только одно — в любом сколько угодно сужаемом кругу, всегда находится те, кто способствует оптимизации ресурса под свои нужды накопления дезинформационного хлама с индикаторами социализации, - "пользователь А теперь дружит с пользователями B, C, D и N-числом прочих пользователей", "пользователь N. отмечен на фотографии пользователя О."; «печатная водка!» - воскликнул бы Вас. Вас. Розанов. И о том, почему мы не склонны к сообщению т.н. интимных подробностей и к прочтению сообщений о них, мы подробно сообщали тут. С комментариями ситуация становится ещё хуже, - объёмы реплик «ни о чём» возрастают пропорционально бессмысленности и беспощадности исходного посыла / постава. И от стратагемы «скрывать неугодных» индикаторов рано или поздно приходится сбегать в те сегменты ру~ и «другого» ~нета, где интерфейс затрудняет упомянутое накопление.

Ergo, у нас в контексте всего вышесказанного и записанного возникла только одна тактика со стратегией в комплекте: как можно и нельзя чаще сменять место дислокации, нигде надолго не задерживаясь; кто бы за нами ни следил, нас всё равно найдёт. Возможно, и не там, где ищет. А если не найдёт, то так и надо.

Аπό το ημερολόγιο του # II.

2011-08-25T11:26:00.005+12:00

Да, кстати, - записали, чтоб не забыть:

Юрий Мамлеев: Поскольку в древнем мире, как известно, письменность подвергалась сомнению из-за того, что письмена могли попасть в руки профанов, устное общение всегда преобладало, отдавалось предпочтение устной передаче и знаний, и поэзии. Так же было и в нашей среде.

Дорогие σύες θαλέθοντες ἀλοιφῇ [см. ниже]! Да, вот именно ἀναλωτικοι, нам не купить, не продать и не выкупить. Вы не представляете (а может ещё как, εἰ γάρ) как мы рады, что теперь мало кто что читает. Тем самым, символически и метафизически отменяя ущербность книги по сравнению в архитектурой и скульптурой (о чём писали Фулканелли и Титус Буркхарт), живописью и графикой, не говоря уже о пластических искусствах (крюотический театр Арто, например). Профаны, коим в своё время доставались лучшие образцы текста, резко двинули вперёд™ регресс и дальнейшее ухудшение ситуации, вместе с тем, реабилитировав опубликованное (произнесённое всуе) слово; ощущения очень среднего «человека» переключились на объекты эзотерического знания.
Собственно, это тема – продолжение нашего [не]давнего спича:

«Сообщали там авторитарные сочинители и переписчики, в частности, Фасмер, что слово происходит от латинизма “teхtus”, «ткань, сплетение, связь, сочетание (слов)», от “texere” - «ткать; плести» (восходит к праиндоевр. *tek- «делать»). Эта метонимия, способная становится и гипонимом (гиперболой) и катахрезой (пейоративом) ведёт к мифологеме Покрывала [आवरण] Майи, иллюзии, которая и есть единственно возможное сущее. Встречалась и такая трактовка индуистского мифа: аллегория покрывала суть сон брахмана, Абсолютного, о собственном существовании, - по его пробуждению миры прекратят осуществляться; что укореняет мифологические, самые веские, фундаментальные доводы современности, интерпретируемой как перманентный эк-стаз дезонтологизации, - сон Брамы (Брахмана) уже начался, ещё длиться, впрочем, для Брахмана это одно и тоже, всё схвачено, всё закупорено в рециклируемом осуществлении.

В этом невесёлом эпизоде, обязательно появятся какие-нибудь языкастые французы и скажут – “вы все дураки и не лечитесь, одни мы, с головы до пят в марле, потому что каждая ниточка в ней видна, стоим красивые”. К сожалению франкофонных, девиз “всё становится текстом” они сами прозевали, подобно тому, как наблюдавшие за понаехавшими жидами диаспорами авраамитов эллины за креационистской риторикой (и дидактикой) проморгали собственную этнокультурную онтологию. В пост-ставшее время мы участвуем в обратных процессах, которые не есть редуцирование к до-текстуальному, аллегорически – бодрствованию брахмана. Всё [сущее] добровольно и сноровисто перестаёт быть текстом. По нашим данным, проникновение под эпидерму – за «изнанку» текста происходило в период со второй половины 50-х годов прошлого века до 80-х; после публикации наиболее видных сочинений Жиля Делёза и Жака Дерриды с 80-х до конца 90-х годов а[на]томизация (препарирование) текста позволила рассматривать мельчайшее пространство, находящееся между отдельных нитей. Приблизительно к этом этапу деградации человек перестал нуждаться в [про]чтении; качество обслуживания его фантазии возросло до таких высот, где «чтение между строк» и контекст вытеснены массированным прессом на восприятие. Sic, в ситуации постистуара текст «вынужден» ютится на задворках культуры, тем временем, как эскалация смежных, остаточных по отношению к тексту квази-феноменов нарастает. Напр., если каждый текст является переводом, то это «подстрочник», в свою очередь, с машинного перевода на другой язык, и так далее, и тому подобное, с акцентуацией на текстильную промышленность (техники серийного производства), а не традиционное прочтение – индивидуальную «ручную» работу.

Мы не обольщаемся по поводу данных перспектив, наша тоже в этом участвует, и продолжит до тех пор, пока текст окончательно не исчезнет, уступив место каким-либо другим средствам репрезентации. Недавно вот прочли замечательно обнадёживающее пророчество, выраженное в предположении “Лучше бы…” – в микроблогах следует лимитировать объём сообщений до 30 (тридцати) символов; вот тогда-то начнутся коллективные оргазмы от любого втиснутого в прокрустовы габариты «поста», шквальный поток sms-диалекта с множеством сокращений.
Кстати, если подобное новшество будет опробовано в ~~ЖЖ, blogger'e etc~~ Google+, есть ли у нас есть план? Да, у нас есть план! Мы будем ежедневно пятижды постить пять строк “南無阿弥陀仏” [произносится как “Наму Амида Буцу”] с релевантной пикчей, пока не обретём просветления и родимся заново на Чистой Земле. Чего и вам всячески рекомендуем. Ура!»

Но, довольно оптимизьма. Выводы у нас безрадостные: движущиеся волнами «интересы», моды и тенденции не отменяют тоталитарной экономии. Так как общество спектакля, потребляющее зрелище, участвуя в нём, стремительно растёт, появляются всё более сжатые, ёмкие по трудо~ и энергозатратам формы, унифицирование одна другой. Все эти унификации затронуты общим тендированием экономии, дегенеративным по существ; sic, после 2006-го года в жанровой дальневосточной расовой мультипликации -трудно- невозможно найти образец со сложным сюжетом, и не только в силу сокращения зарплат и штатов сценаристов. На производство фильма или сериала с сложным сюжетом требуется гораздо больше времени. Puella Magi Madoka★Magica в этом отношении не исключение; осевую идею (волшебные девочки ведут бой не ради славы, ради в жизни во вселенной, где Энтропия и прочая термодинамика) Щымбо [Акиюки] и Ген [Уробути] изобрели аналогично тому, как современные архитекторы разнообразят супрематический постиндустриальный ландшафт, «прикручивая» к стандартным железобетонным коробкам башенки со шпилями, тимпаны, архивольты…

Ну, а «европеойдное» аниме, то, в котором «викторианские» бронзовые кружева, серебряные рюшечки и тому подобное, - сталинский ампир со спутниковыми тарелками на каждом балконе и неоновыми вывесками над балюстрадой. Главное, конечно, не абсурдный, мягко говоря, вид, привыкание к которому происходит быстрее, чем можно представить; важнее то, что обитали подобного ландшафта на любую реплику, на любое действие их манипулятора-агенса выдают стандартный, слишком предсказуемый и амбивалентно тому, отвратительный набор реакций; не с начала нулевых, но прежде того, многие фильмы и сериалы были под завязку укомплектованы феерически-неуклюжими идиотами только для того, чтобы оттенить единственного приличное существо. Отвлечь внимание от Злодея™ какой-нибудь невразумительной борьбой бобра с коЗлом; Акиюки с Уробути пошли ещё дальше, манифестируя, что никакого Хитрого Плана™ и в помине нет, есть только девичье слабоумие, тасующее ментальные силы от бесконечной доброты, тоже с трейдмарком до Абсолютного Отчаяния, ада и погибѣли.

Дискурсивной формой репрезентации этой рокировки практически всегда становится всхлипывание, спонтанно переходящее в истерический визг, этологически понимаемое кудахтания и хрюкание.
Артур Аристакисян : Мир не такой, каким он кажется. Мир – это такая ловушка, такая игра, ситуация, похожая на ту, в которую попали Одиссей со своими спутниками, когда их превратили в свиней ( см. выше ).

Пара слов о サイファイハリー [Sci-Fi Harry].

Вот и дожили. Посмотрели целиком сериал, который гипотетически не досматривал никто, точнее, досмотревших это невыносимое занудство на двадцать серий, которое можно было бы без потери качества, скорее, напротив, сократить на две трети, досматривали только для того, чтобы побыстрее невозбранно достичь похвального финала. Все, все ругают 19 серий, удостоив вниманием и похвалой только диалог с Фэтменом незадолго до эпилога «ни о чём».
А всё почему? Потому что чистосердечное признание перед смертью Жирдяя выворачивает наизнанку красивую, слишком красивую, чтобы быть правдоподобной, модерновую легенду о персонифицированной конспирологии. Суть такова: большая часть сенсационных открытий с драматическим завершением, теракты и локализованные вооружённые конфликты спонсируются некой таинственной организацией. Начала и нынешние главы её теряются в непроницаемой дымовой завесе не дезинформации, крипто-гностических мифов в связке с запредельно высокими технологиями, но в массовой эссенции, в гештальте массы, где сумма элементов принципиально не равна целому.

Жирдяй, ответственный за сбор информации и наблюдение, что позволяло ему большей частью манипулировать действующими лицами драмы (экзистенциальная режиссура, контроль, амбивалентный регуляции) выяснил, что общее число «акционеров», «спонсоров» всевозможных проектов в духе постсовременности, - поиски бессмертия там, психокинетических юберменшей и т.д., - два миллиарда обыкновенных налогоплательщиков, средней руки и ноги бизнесменов, непременные спецслужбы и безумно гениальные учёные. Все они, так или иначе, вовлечены в проект, - в качестве невинных жертв, в роли «компенсаторов», в амплуа разменных фигур оппонентов центрального персонажа, - единственного, как Логос и Радикальный Субъект, не состоящего в организации спонсоров, наречённой “Обвинителями”.

Хвалёные титулом универсальных спецслужбы, конкурирующие друг с другом и с РС сверхъчеловеки на самом деле обслуживают симулякр, инсценированный конфликт не-человека со всеми сразу. Не над выяснять, откуда взялся «оригинал» и был ли он вовсе – это плаксивый мальчик, одним слезоточивым взглядом выжигающий по десятку тяжёлых танков и ЗРК; важнее его репрезентация как сиюминутного врага человечества, за которой неизбежно следует сегрегация. Тотальная. Из сущего, из памяти, из СМИ и персональных данных.
Это и называется предельно правдоподобной историей, сочиняемой безмолвным большинством в форме безыскусно вытканного полотна, текста, в теле [и телосе] которого нет незаменимых «персон», - друг за другом отыгрывающих алгоритм. Сколько им ни было известно, немое требование большинства “Panem et circenses!” всё равно будет подталкиваем фатумом массы.
Ducunt volentem fata, nolentem trahunt.

Короче, всем тсой, посоны, мы пошли смотреть ещё один мудацкий расовый азиатский порномультик о духах в ситуации постмодерна.

Аπό το ημερολόγιο του # I.

2011-08-25T11:11:00.005+12:00

Привет, например.

Мы тут потемпературили малость, как оклемались, сразу заметили, то есть учуяли… запах свободы, м-м, знамо, не Русью (нерусью поганой) пахнет.
Так вот, может мы как-то не так и не сяк французов читали, упомянутых Латура, Фуко[лта] и Делёза, но вот с этим никак не можем согласится, но несогласие – это ресентимент, поэтому дадим такой комментарий к приведённому высказыванию:
Парадигма Пост-Модерна зачеркивает ОТДЕЛЬНОСТЬ и дает свободу гибридам.
(капс авторский)

Ни для кого, вероятно, не секрет, что на Западе у Логоса (в дальнейшем западный логос, т.е. ЗЛо) серьёзные проблемы с координацией [в понимании Мифоса], или никаких проблем, - ЗЛо считает всё, что вне его компетенции, вторсырьё, мусор, побочные продукты, отходы производства, настолько отвратительные, что лучше не представлять. Недаром же на средневековых европейских картах “Ta[r]taria” значилась приблизительно к “заповеднику драконов”, - неизменного атрибута Края Света, запредельного. И подобное происходит не только на Западе, - пример тому "Записки о странах Запада" Сюань Цзана (VII век): Как ни странно, но в царстве этом нет людей, его населяют лишь драконы и демоны. Сюда съезжаются торговать купцы из разных стран. Во время торга демоны лично присутствуют и раскладывают свои прекрасные товары, прикрепляя к ним бирки с ценами (о Цейлоне). Различие в том, что Цзан повествует об ином и его топике без судорожной ксенофобии, как это не случается с западойдами; искреннее удивление, граничащее с восхищением инородным, с которым, так или иначе, предстоит, если не породниться, вступать в сакрализованные, более, чем легитимные, связи, - торговый союз, братский обмен и прочая дружба народов.

ЗЛо рассуждает иначе: для него Иной не кривое зеркало, в котором отражается фундаментальное Иначе, иной со своей топикой, - ЗЛо притязает на единственно верную, безупречную оптику, зеркала с отражениями ему не нужны. Ему не нужен даже собственный дубль, тем более, что со времён до-полисных аттических государств (не позднее VIII века до н.э.), позднее упорно друг с другом воевавшие, диурн «повелел» воспринимать подобное за враждебное. Однако, в периоды концентрированной угрозы или агрессии, Запад проявлял завидное единодушие, - так, что противнику оставалось только уповать на внезапный раскол в рядах обороняющихся или интервентов (ср. инциденту из-за Брисеиды в "Илиаде").

Но это не настолько важно, важнее то, что в оптике ЗЛа неуживчивым гибридом является именно Восток, не топографический, этнокультурный Мифос, но всё, что произрастёт на той почве [включая мифический ВосЛо, который готов всегда, как пионер вот-вот]. Более того, лучшие умы Востока, больше понимая и лучше разбираясь в Мифосе, осознавая ценность Легенды [Предания], скорее признают, что они – гибриды. Потому что они могут посмотреть «глазами Логоса» друг на друга и вовнутрь самоё себя, а Логос в них – нет. Конечно, всегда можно крикнуть “Нет, я не гибрид!”, но такой локутивный акт будет не слишком почтительно встречен обеими сторонами, - Мифос воспримет это высказывание за собственную манифестацию (яйца в профиль), Логос со злобным квохтаньем выдаст пулемётную очередь [в том числе ковровой бомбардировкой] опровержений. Но сегодня мы не станем развёртывать эту тему не одной книги, даже в двух томах, возвращаемся к исходному тезису, - о свободе.

Жёсткая субординация ЗЛа, как и любая власть, существует ради самой себя; это означает, что нахваливаемая свобода, - пусть даже в откровенно нелицеприятных тонах, - это свобода психов, отпущенных погулять под надзором безликих санитаров в пределах огороженного периметра сада реабилитационного центра. Пациент не станет свободным оттого, что для него весь мир – реабилитационный центр; всё, что ему доступно, по крайней мере, утешится тем, что ему, как примерному пациенту, положен самый большой паёк, койка с матрасом, свидание раз в неделю и т.п. блага. Сравнение с постигшими истинный комфорт™ пиндостанцами, чувствующими себя почти повсеместно «как дома» во всём готовом, несколько некорректно, но следует учесть императивность западной, в частности, американской, экономики, чей «беспредел» - закономерная компенсация за траты в астрономических масштабах.

Если отвлечься от любимых тем известного документалиста-жиробаса Майкла Мура (плохие республиканцы против хороших демократов и протестолюбие в духе R.A.T.M.) все фильмы собирателя «сирых и убогих», о том, как банальная психофизическая жадность трансформируется в нечеловеческий концепт. «Обличаемый» в "Sicko" конгрессмен Билл Тозин начинает с бурно выражаемого маниакального признания в любви к своей матери [все они (конгрессмены) любят своих матерей так же, как ненавидят наших родителей – поясняет режиссёр] а завершает постом в совете директоров крупной фармакологической компании.
Бытовая гинекократия (деспотия материнства) только служит фундаментом для экономической диктатуры, и напротив, от преуспевания эконом-диктатуры зависит благоденствие обыкновенных американских матушек, воспитывающих врачей-вредителей и их начальство; так, феминойды «охотно» ввязываются и в то, и в другое, обеспечивающие друг друга, обеспечивая их долгую, счастливую жизнь по шаблону Большой Американской Мечты.

К сожалению, по наследству от французов нам достался необычайно привлекательный, весь такой радужный и сияющий, будто сеттинг корейской MMORPG постмодерн. Точнее, из французских интеллектуалов только Фуко[лт], к счастью, не причислившись себя к постмодернистам, умел убедительно запугивать; для культурально артикулированного, заурядного уроженца общества потребления, философ, выпаливающий с апломбом, ex cathedra или печатно гнетущие пророчества – пыльным мешком ушибленный, даже не смешной. Зловещие тирады Бодрийяра – канонический пример жанра “он нас пугает – а нам не страшно”, потому что аналитические высказывания (ср. замечанию о кредите в "Системе вещей", 1968) обязательно «икрустируются» какой-нибудь артистической репликой, -
Купи свое процветание сегодня, и ты будешь иметь его завтра!
Действует любопытный иллюзионизм: общество кредитует вас ценой формальной свободы, а на деле вы сами его кредитуете, отчуждая в его пользу свое будущее.

Потребитель не поймёт этой реплики даже в контексте, ему нужно подробно и тщательно разжевывать практически каждую категорию в суждении, - что такое формальная свобода, почему формальную свободу кредитует он сам, а если вы заявите ему, что его кредит обществу – его налоги, он упорно не будет втыкать, почему это противоречит формальной свободе и т.д. Таким образом, получается циклически замкнутая система, герменевтический круг, в котором паразиты, - как изображает американцев Мур, - безальтернативно варятся в собственном соку, пока в печи под котлом подбрасывается топливо из стран Третьего Мира. Крайне сомнительно, что им это надоест, подобно персонажам какого-нибудь "Бойцовского клуба" и прочим субкомманданте Маркосам, до тех пор, пока ресурсы, якобы хватающие аккурат на «золотой миллиард» (состоящий из афроамериканцев и евреев) не истощатся. То есть вообще.

Таким образом, ПоМо стилистически и метафизически ориентирован на мрачную и замогильно ужасную теократию Велиала (“Ape and essence” Хаксли) а никак не на «не такой уж и дурной» Дивный Новый Мир; слишком даже антиутопию, «изобретённую» одновременно с «Большим Братом» Оруэлла. «Луддитский» роман Замятина "Мы" и далее по ретроспективе, шигалёвщина Достоевского в данном аспекте – робкие модерновые кошмары, «недоработанные» по сравнению с той экономией биополитики, которая стала известной «поздним» авторам антиутопий. Правда, «совсем припозднившиеся» фантасты, имя им «дохуя», способны разве что создать тот же ослепляюще-влекущий сеттинг a la Fallout III, модерн-батя грит малаца, хорошо зделали™, в то время, как апокалиптика гибнет под завалами неоплачиваемых в принципе счетов. Кстати, вы задумывались наверняка над тем, что в последние три десятилетия американский кинематограф перенасыщен излюбленным пиндостанцами шоу – судебными тяжбами, иногда – на протяжении всего видеоряда, как, к примеру, в “Social Network" (2010) Финчера? Истинный драматизм проявляется не в столкновении взглядов и мимики персонажей, видится только работа системы судопроизводства, увлекательная и успокаивающая тем, что в её работе не участвует ранимое и хрупкое «мы».

P.S. К слову о циклической замкнутости до бедственного финала: из этой статьи мы узнаём, что субординация и артикуляция обществ постсовременности конструируется по принципу фрактала: один «носитель» патологии называет [более того, идентифицирует] другого в лестной (альтернативная одарённость) терминологии, иными словами – лучшим, чем здоровым, более, чем нормальным. Остальные становятся теми же «аттракторами» политкорректности, пародирование и смех над которой как-то не сужает её масштабы и численность ревностных приверженцев. В том числе, благодаря судопроизводству, с которым так или иначе привыкли, - ключевое слово тут, - разнообразные, но столь похожие друг на друга persons.
Пример из упоминаемой статьи:

так, собака, которая поцарапала девочку в штате Нью-Джерси (после того как девочка ударила спящую собаку палкой), была, опять-таки, арестована, судима и приговорена к смертной казни. Семья девочки истратила около 25 000 долларов на адвоката, пытаясь отбить собаку у системы правосудия; год животное содержали в тюрьме: всего штат истратил около 40 000 долларов на содержание собаки.

К подобному абсурду, в самом дурном смысле слова, действительно надо привыкнуть, чтобы занять им немалое число существ, не считая злощастной псины.
================================
Об алармизме «на-подумать»

Заставить русского человека мыслить амбивалентно «его убить».
Русский человек, если задумается над чем-либо, пробуравит взглядом потолки, и стены, и полы, и почву, и земную кору, и магму, пока не доберётся до низин Полой Земли, словом, добредёт (добредится) до таких высот, а если постарается, то и до глубин, что представить страшно до невозможности.
Поэтому нам предлагают, да, вот таки прямо всучивают, два варианта. Всегда два. Фатальную двойственность.
Первый – всё-таки научить русского думать, следуя многочисленным доводам от обратного, главный из которых, - после того, как краткий курс теории и практики ПДР(л) [партии думающих русских людей] будет освоен Народом, приключится невротоебёное чудо и можно будет приступить к построению Империи, минуя обязательную фазу истребления Народа. Под термином «народ» разумеется народ, как таковой. Весь. Меньшее будет нерентабельным мероприятием.

Тем не менее, что сильно огорчает волящих к мышлению, разнообразные юргенсы и гонтмахеры сурово и методично препятствуют Бесхитростному Плану, копчиками чуя, - чуда не будет, как не будет и тех, кто сможет его освидетельствовать, оприходовать и запротоколировать; чудо непременно синхронизируется с неизбежным, императивным истреблением, собственно, оно и будет абсолютизированным в антропологическом аспекте пиздецом.
Воздвигать Империю Русского Благоденствия на слезах тысяч невинно (хотя они, в силу догмата, принятого на Карфагенском соборе в 419 году, виновны уже тем, что родились) дитёв, будет некому. Покрытые изнутри, как и извне наномашинами роботы, в данной ситуации не в счёт, это в бесхитростные планы почему-то не входит.

Про второй вариант предпочитают не вспоминать, чтобы не утратить апломб, достающийся по
инерции – все, все хотят Империю Благоденствия, где делать ничего не надо, а всё есть, непременно есть. Собственно, все, кто хотят куда-нибудь ещё, - в Штаты, в республику или на хуй, в конечном итоге всё равно попадают под раздачу имперского Плана, потому что меняется только предлог для директивы «всё сжечь» и «не доставайся же ты никому!», - одни опасаются того, что русское и русские уже овладели искусством мыслить, другие – что ещё нет, всегда это «ещё не» на резонный вопрос «сколько ещё можно ночи?»
И вот, второй вариант, - дорвались до мысли, а вместе с ней и бездны, и что? Второй вариант заключается в том, чтобы быстро и решительно развернуть (редуцировать) русскую мысль к Сказу, который не глагол, не сказуемое, несовместимое с номинативом-предикатом «быть». Проблема, таким образом, заключилась и циклирует на доверчивости, - русские вполне готовы слушать горделивые признания сродни «я там бывал, и водку жрал, и все демоницы хотели от меня ребёнка», что будто бы должно внушать произвольно уважение и гордость за Отечество, дым которого полон феромонов (и оттого он так «сладок»). В конгломерате (в который включается любая модальность «мы и они», в том числе вражда до потери памяти, чести и много ещё чего, на войне все средства хороши) с приверженцами первой сотериологической модели, образуется или a) нравоучительная концовка, закрепляющая витальность; или b) метафизический вывод – да ничего там нет, потому что «преданья старины глубокой» или «уже попилено».

Оба варианта в итоге привлекательны практически безапелляционным отторжением иного, назойливо постулируя, что план иных включает в себя императив ликвидации, а их – ни в коем случае. А кругом горят факелы, идёт сбор всех погибших частей и не бывало атеистов в окопах под огнём, - обоим фракциям крайне выгодно двоить, преумножая свой авторитет, стрессообразующую угрозу, то и дело намекая, что враг снаружи, враг повсюду, враг внутри (нас).
Весьма прискорбно, что ни о чём другом думать не предлагается.
Одно в данной ситуации хорошо, - делать с ней нечего и незачем, разве что пристально наблюдать за вьющимися пикселями.

Тίς ἐγγυάω τὰ μέλλοντ΄ ἔσεσθαι

2011-08-14T09:12:00.004+12:00

Конспект снов с 11-го на 12-е, и с 12-го на 13-е июня сего года.

Очнулся я от неласкового прикосновения стекла к черепу чуть повыше виска. Оконного стекла в автобусе. Сквозь него я увидел лишь нечто, напоминающее отдалённо внутренности современных мне туннелей, за тем исключением, что вплоть до остановки всё мелькали и мелькали дверцы и роскошные ворота, за которыми виднелись скромные рыночные лавки и грандиозные гипермаркеты.
Автобус снова колыхнуло, а с ним и всех пассажиров. Их было немного, и все выглядели вполне здоровыми, трудоспособными, как максимум – тридцатилетними, одетыми опрятно, не без чьего-то чуткого вкуса. Наверное, будь я в их обществе «частым гостем», удостоился бы подозрительно-презрительного взгляда, - как показал мой опыт в дальнейшем, в этой стране и в этой метрополии если не все, по крайней мере, подавляющее числом большинство смотрится так же. Ещё оттуда же, из опережающего опыта – необходимая мера предосторожности, безопасности и пенитенциарных учреждений по сокращению так называемых особых примет: более столетия назад, когда генная инженерия позволила регулировать внешность новорождённых, контролировать развитие детей и взрослых, приостанавливать старение и многое другое, поиск и опознавание производится только по двум критериям – чертам лица и отпечаткам пальцев.

Об этом мне поведал мой гид, встретивший меня спустя два часа бесцельного блуждания по улицам. Улицами, между тем, было сложно назвать этот транспортно-коммуникативный лабиринт, в коем я очутился, едва сошёл на пластиковый тротуар. Где я ни задирал бы голову, не видно было неба – только четыре и более пешеходных перехода и монотонный гул бесчисленных автомобилей, несущихся из дали в даль множеств эстакад и акведуков.
Несколько слов о моём гиде. Сдаётся мне, всё могло быть хуже, гораздо хуже, - за мной никто не гнался, не колол слоновьей дозой «сыворотки правды», затем принуждая врать на какой-нибудь пресс-конференции о прошлом, будто оно было хуже, чем гипотетическое «сейчас», хотя я до сих пор не решил, что болезненнее и страшнее. В общем, мой гид оказался обыкновенным «гражданским», без регалий, льгот, грантов на «выпас пришельцев» и тому подобного. Средней руки сотрудник «очень среднего» НИИ, как он сам после знакомства пояснил, было бы очень странно, займись мной, скажем, ФСБ, за почти двести лет не изменившая название, зато модернизировавшая принцип «никого не впускать и не выпускать» до абсолютного безразличия.

- Суть в том, - сказал гид, не стесняясь при мне ковыряться в носу и выдёргивать из ноздрей волоски, - что за прошедшее столетие люди [peoples] подустали от сенсаций. И даже если начнётся внезапное инопланетное вторжение, они как ни в чём не бывало пойдут на работу.
- Ну, а если место работы будет уничтожено в силу непредвиденных обстоятельств?
- Пойдут на государственную биржу труда, - парировал гид, продолжая говорить на обратном машинном переводе с русского на английский и наоборот (записывая его реплики, я перевожу его высказывания на литературный русский) - нисколько не удивившись тому, что их офис руинирован [in ruined]. А если не найдут биржи, - стройными шеренгами как один [as one] пойдут в Управление по Социальной Защите Населения, оттуда…
- Минутку… Если здесь всё всем безразлично, то как реагирует местная власть, допустим, на жалобу о краже или грабеже?
- А никак [no way]. После того, как личность преступника начали определять за считанные секунды, стало достаточным… Гид замялся, подбирая нужные слова, и я ему подсказал:
- Block oxygen…
- Да, точно, перекрыть кислород. Финансовый. Заблокировать его банковский счёт, пластиковую карту, чтобы он без пластической операции не смог ни заработать, ни потратить. Так как счёта и пластиковые карты здесь и во всём мире – по одному на индивидуума, а пластические операции стоят так, что за всю жизнь не награбишь, то…
- Преступления стали привилегией элит?
- Ага. Лет пятьдесят назад, наверное, так и было. Вы можете себе представить, как это быстро им надоело, и почему?
Настала моя очередь замяться и мямлить:
- Гм.., приблизительно…
Гид не обратил внимания на моё смущение и продолжил:
- Ну, да, естественно. Азарт охотника сходит на нет [frizzles] когда жертва перестаёт сопротивляться и убегать. В обществе скоро распространились слухи, оказавшиеся правдой, что все эти истребители [exterminators] исчерпали свою небогатую фантазию и теперь удовлетворяются тем же, что и обыкновенные граждане, наркотики, алкоголь, семейные ценности…
- Именно в таком порядке? – перебил его я, нимало удивлённый.
- Именно в таком, - невозмутимо ответил гид, - здесь и сейчас [here and now] предостаточно организаций, которые в определённый момент, когда жизнь индивидуума подвергается опасности, получают полные полномочия вмешиваться в его жизнь. Как это сказать…
- Погулял и хватит.
- Точно! До двадцати пяти лет здесь мало кто учится или работает, напротив, молодёжь тратит астрономические суммы на развлечения, далее они неизбежно ставятся перед выбором – самоубийство или карьера. Но процент самоубийств [suicide’ rate] невероятно низок, что-то вроде тысячной доли от миллиона предпочетших поступить в ВУЗ или найти работу, пусть даже мало оплачиваемую.
- Потому что умирать всегда страшно?..
- Потому что умереть после двадцати пяти лет не дадут, - отозвался гид и недобро рассмеялся.

Лет двадцать назад, - вновь заговорил он, слегка поменяв тему, - от непрерывной черед эпидемий сильно проредилась популяция монголоидов, не имевших иммунитета к вирусу <неразб.> В итоге от трёх без малого миллиардов китайцев, к примеру, осталось около шестисот миллионов, разбросанных диаспорами [settlements] по всем государствам и регионам, где представители монголоидной расы были только ассимилирующимися. В ваше время это стало бы предлогом для объявления международного карантина, запрета на въезд и выезд из страны и отдельно взятых городов, принудительного надзора и изоляции всех китайцев, корейцев, японцев, вьетнамцев так далее. Ничего подобного не происходило у нас, никаких мер предосторожности и помощи…
- Геополитическому соседу и конкуренту.
- Примерно так. Вы спросите, какое отношение это имеет к принудительной защите граждан <неразб.> после двадцати пяти лет? А это фактически главный парадокс нашего времени, - здесь и сейчас забота [solicitude] распространяется на каждого, но не на всех, - у общества, не солидарного ни с другими, ни с самим собой, нет планов, оборонительных, спасительных, словом, на все случаи. Как нет никаких проектов у руководства этим обществом, регулярно заявляющего во всех СМИ, что в рамках этого государства каждый может позволить себе заботу о себе самом, подчёркивая, что не следует доверять эту деликатную миссию кому-либо ещё, даже здравоохранению.

Тем временем, за этим неторопливым диалогом, мы беспрепятственно добрались до дома моего провожатого. О ландшафте мне нечего вам сообщить, - он был тем же инвариативным нагромождением тоннелей, ведущих словно в «никуда», иначе говоря, в какую-то архитектурную бесконечность, где различие между жилищем и публичным местом заключилось в вывеске с идентификационным номером. Проходя мимо «квартиры» какого-то богатея, я принял её за салон антикварной мебели, над чем всю оставшуюся пешую дорогу искренне гоготал мой проводник. Пояснив, вместе с тем, что в любом современном ему городе за хорошие вкус и манеры среди успешных граждан считается выставлять своё имущество и даже интимные взаимоотношения напоказ. В порядке вещей считается, что если один из супругов ли оба заводят любовника или любовницу, об их неправомерной связи должны знать все, включая случайных прохожих. Эротическими и порнографическими сценами, с тем условием, что партнёры должны быть совершеннолетними, прошедшими аттестацию и процедуры медицинского контроля, - в строго индивидуально порядке, - никого не удивить, пояснил гид. Проявления ревности случаются чаще в порядке ситуативных встреч «официальных» пассий [concubines and lovers] с прочими сексуальными партнёрами своего «сюзерена», чем между мужьями и жёнами.

Я ожидал увидеть за металлической дверью в коридоре-тамбуре, ничем не отличающегося от известных мне «общих прихожих» более чем скромную «каморку», захламленную и затхлую, но жилище моего гида оказалось просторным до неуютности, таким, как представляют жильё постсовременного человека рекламные каталоги. Гид представил мне свою семью, - женщину с механически выверенными движениями «принеси-подай», как будто не способной моргнуть без приказа мужа; двоих подростков с неуловимой разницей в чертах лиц и возраста, с совершенно пустым отвлечённым взглядом, дольше двух секунд не задерживающийся ни на чём.

Расширенные зрачки и замедленная реакция на любое действие и звук прямо указывали на их «болезнь». В процессе дальнейшего диалога с гидом ко мне постоянно возвращалась мысль, выраженная вопросом: сколько им осталось и до чего. Хотя, в принципе, не мне было беспокоиться и задавать неуместные вопросы, - но, на дальнейшем диалоге это, всё-таки, сказалось, - я промолчал почти всё время визита, предоставив гиду возможность выговориться. Иное дело, я не знал, стоило ли так «настойчиво» молчать, и думалось мне, что мой собеседник с таким же успехом мог сам играть в молчанку, зная, что всё сообщенное им – информация, которая защищает самоё себя. Его рассказы ничем не напоминали немую просьбу предотвратить своим пересказом, трансляцией, будущее – для одних слишком хорошее для правдоподобия, для других – слишком дурное, близкое к намеренной угрозе. И, по-видимому, он знал о прошлом, моей современности, больше чем я сам, подчёркивая всей словоохотливостью, что его «болтовня» обращённая в обратном направлении времени постсовременности, ничего ровным счётом не изменит, сколько бы людей это ни услышало и прочло ранее.

Небрежно проведя рукой по спинке дивана в форме полумесяца и перед собой в воздухе, произнёс гид рассказывал больше: этот мир явлен нам из мусора. Я не шучу и не лгу, - всё, что вы видите в этой квартире и немалая часть того, что вы видите за окнами – так гид назвал небольшие овальные иллюминаторы, словно в каюте гигантского корабля, - переработанный мусор, через некоторое время опять становящийся мусором и перерабатываем в новые товары. Этот диван, - хлопнул гид о подлокотник, - был двумя центнерами исписанной бумаги упаковочного картона, хотя внутренности [internal stuff] его напоминает вату, а покрытие – натуральную кожу. Неудивительно, что в одной только столице промышленная зона, куда являться без костюма химзащиты и противогаза опасно для жизни, занимает чуть более половины всего пространства города.

Нам здесь легко дышится не оттого, что мы живём далеко от изолированных промышленных кварталов, тем более, что в городах и поблизости них не осталось никаких растений, кроме одноклеточных. А, ещё есть комнатная флора, - спохватился гид, и тут же, слегка повысив голос, чтобы слышно было на кухне через открытые двери, велел жене полить «Драцену тигровую».
Просто в жилых районах работают мощные фильтры, оплачиваемые налогоплательщиками. Перестанут работать фильтры, от серьёзной поломки или от неуплаты большинства, минимум тридцати миллионам грозит медленная и мучительная смерть.
И, конечно же, в промзонах никто не живёт, - туда приезжают бригады техников и робо-операторов, проверить исправность системы, исправить, настроить… горожане, чья работа ни коим образом не связана с промышленностью, стараются и близко к изолированным районам не подходить. Привыкшие к фильтрованному воздуху и приятным искусственным запахам, обитатели крупных городов получают, минимально, психологическую травму от едкой гари, нет да нет, просачивающейся сквозь изолирующие строительные материалы.
- Да, но у вас же столько автомобилей, я видел…
- Весь транспорт работает на экологически безопасном топливе, кроме того, полвека назад были введены электромоторы индивидуального пользования. Общественный транспорт уже модернизирован специально под них.

Затем гид извлёк из нагрудного кармана «пиджака», точнее – своей униформы, валик немногим толще и длиннее шариковой ручки, и спросил, - Что, по-вашему, это такое?
- Компьютер, вероятнее всего, или какой-нибудь девайс к нему.
- Первое совершенно верно. Это голографический планшет, - аналог известных вам iPod’ов.
Гид включил показанный инструмент тем же жестом, который выталкивает стержень из шариковой ручки. Интерфейс мало чем отличился от виденных мной меню планшетов, - те же рельефные иконки с подсказками, что надо кликать «стилусом», так же спрятанном в корпусе планшета. – Я меняю этот планшет, то есть выкидываю старый и покупаю новый, уже шестнадцатый раз. Удивлены? – с искренним интересом спросил гид.
- Не особо. На моей памяти уже во вторую половину первого десятилетия XXI века было крайне сложно найти ноутбук – знаете, что это такое?
Гид кивнул и я досказал - …который работал бы бесперебойно три года подряд, в ежедневном режиме. Сервисы отказываются ремонтировать модели по истечению срока гарантии. Мне знакомый менеджер по продажам в ответ на просьбу подсказать, где можно отремонтировать старый ноут, - три с лишним года работы то есть, сказал очаровательную формулировку: никто не будет хранить запчасти и вообще заниматься техникой старше двух лет. Подразумевается, что за два года потребитель накопит или возьмёт в кредит, выплатив предыдущий, разумеется, новый комп, - быстрее, мощнее и, как ни странно, всё менее надёжный. Это необходимо для всей экономики, в интересах которой – не приостанавливать продажи, а напротив, ежегодно их увеличивать.

Ну, вот, - с усмешкой сказал гид, - Вы ответили на большую часть всех вопросов, касающихся экономики <неразб.>, да и всего остального мира. Мы находимся даже в более выгодной ситуации по сравнению с вами, - у нас нет никаких скрытых, малоизвестных потребителю и пользователю закономерностей рынка. Пользователь знает, что если у него… как это сформулировать-то…
- Завис?
- Да, если у пользователя зависла операционная система, от чего не помогает reboot, при условии, что срок гарантийного обслуживания вышел, он просто берёт ставшую бесполезным хламом коробочку и выкидывает её в соответствующий контейнер. На контейнерах для мусора теперь так и пишут, - для электроники, для целлофана, для картона, для пищевых продуктов и так далее. Каждый гражданин обязан знать и различать несколько десятков разновидностей контейнеров для мусора. Скажем, - дёрнул гид рукой в сторону массивного, приземистого столика из полупрозрачного пластика, ища глазами, за что ухватиться - вот эта пепельница. Она из пластмассы, и более, чем три пачки сигарет, то есть шестьдесят окурков она не выдержит. Если постараться и не тушить окурки «прицельно», но аккуратно, от центра к краям, хватит на четыре или пять пачек.
- Кстати, вы мне напомнили о том, что я тоже курящий, здесь можно посмолить?
- Ладно…
Покурить мне не довелось. После первой же затяжки и выдоха дыма в потолок, гид затрясся, закашлялся, будто туберкулёзник, глаза его заслезились, и я спешно потушил свои «обыкновенные» Gauloise. В той самой «одноразовой» пепельнице.
- Простите…
- Вот уж не думал, что наши далёкие предшественники курили это…
- Был бы состоятельней, курил бы исключительно трубку. Сигареты, могу согласиться, - издевательство над табаком, единственная выгода от них – портативность…
Предложенные гидом сигареты оказались «веником» без вкуса и с минимумом запаха, нужные, - пояснил мне собеседник, - потому что социологи признали курение «признаком человечности». Точно также дело обстоит с наркотиками – опасные вещества не то, чтобы запрещены, они изготовлялись по давно утраченным рецептам, память о них тщательно выскоблена из информационных сетей и мозгов. Остались психостимуляторы, обостряющие удовольствия и галлюциногены, компенсирующие дефицит восприимчивости к популярным жанрам так называемого искусства.

- У меня тут вопрос возник… гм, неужели при таком расточительном хозяйстве, где все производится из мусора и тут же обращается в мусор, прожиточного минимума хватает, чтобы обеспечить себя всем необходимым?
- Конечно. Естественно! – энергично выпалил гид, - Как же может не хватить, если тут и сейчас все, от оператора сортировочной машины для мусорных свалок до председателя совета акционеров в крупной компании живут в долг [of debt]. Друг у друга в долг. Не напрямую, через тысячи и сотни тысяч посредников [mediators]. Но все эти мириады посредников объединены в одну непроницаемую сеть [network]. В определённое время банки стали давать кредит всем, кому попало, даже безработным и очевидно социально дезориентированным, - потому что у этих outcast тоже были и есть дети, и долги родителей зачислялись на них. Дошло дело до того, что кредитировать стали эмбрионов, со строгим условием для биологических родителей – не делать аборт.

Реформирование банков показало свою эффективность после того, как подоспело поколение вечных должников [generation of eternal debtors], - наша семья уже четвёртая ступень от него. Поколения тех, кто готов на всё буквально, лишь бы расплатится с кредиторами. В условиях экономического рабства [enslavement] «трудоголизм» стал обычным свойством цивилизованного человека. Как видите, внушения СМИ, корпоративных обязательств, гражданского долга и курируемого правительством криминала уже не хватило, - в последние годы прошлого века социальной стратегией была зеркальная противоположность тому, что наблюдается ныне – гражданин работает сто двенадцать часов в неделю без выходных, без ежегодного отпуска, но только, по крайней мере, до тридцати лет. Гражданин прошлого говорил: я работаю, не щадя себя и других, отдохну как следует, на всю катушку, как говорили тогда, накопив. Граждане прошлого получали весьма крупные годовые процентные отчисления от вкладов и выходили на пенсию раньше.

Всё это прекратилось не в одночасье, и к инновациям в банковском деле все успели привыкнуть, а главное, потребитель, не тяготящийся помыслами о будущем и мрачными прогнозами, сразу ощутил пользу частых кредитов. Например, клиенту в ресторане официант вместе с возвращённой квитанцией об оплате счёта, сообщает, что на его кредитной карте недостаточно средств. Клиент нисколько не нервничает, он связывается по телефону или через подключенный к сети планшет с банком и говорит роботу-оператору – гид поднёс мизинец левой руки ко рту, имитируя гарнитуру с микрофоном для блюстуса, - Hello, мне нужен незамедлительно кредит в столько-то <неразб.> на карту номер такой-то, на такой-то срок… И в банке, и сам клиент знают, что этот кредит не будет «погашен» ни через год, не через десять и не через двадцать. Дети, внуки и правнуки клиента, как и сам должник, будут вкалывать после аттестации в двадцать пять лет, чтобы расплатиться с теми, для кого это капля в безбрежном океане. Основательно замусоренном океане.

Вижу, - добавил гид, - вы немного утомлены всеми этими подробностями, расскажу-ка я вам что-нибудь более любопытное. О, вам, наверное, проблемы взаимоотношений полов интересуют?
Я кивнул, хотя не был расположен к слушанию монологов на подобные темы. Пусть дальше стрекочет, - думал я, похоже, для него это единственно возможный метод провести рабочий день как выходной. И, конечно же, я не сомневался, что за нами наблюдают а каждое слово моего проводника по миру без будущего, отличного от на-стоящего, - записывают. Надо будет – прервут, а пока…

В метро, общее количество станций которого для всех городов близится к двум тысячам, происходит ежедневно несколько сотен прилюдных [publicly] «изнасилований», чаще всего с обоюдной выгодой – так называемая «жертва» получает материальную компенсацию за счёт «преступника» и государства, включая бесплатное предотвращение незапланированной беременности или, что выгоднее, крупную дотацию за ребёнка, плюс услуги частных психоаналитиков. «Насильник» после тюремного заключения получает вид на жительство с карьерными перспективами, которые получить легальным путём сложнее, чем сбежать из сферы неусыпного контроля, который распространился не только на тюрьмы, а на всё планетное пространство. Нередко изнасилование в недавнем прошлом становится единственно возможным предлогом для бракосочетания, в большинстве случаев, пары просто не могут, по длинному ряду причин, сойтись. В школе, в институте или университете, на работе, да, где угодно, даже робкое предложение встретиться станет предметом внимания со стороны начальства и последующих рестрикций, - при том, что сексуальный аспект не будет учтён, работодателей, как и суд, будет интересовать лишь прецедент нарушения корпоративной этики и пренебрежение своими обязанностями в отведённом только для учёбы или работы месте.

- У вас что, нет каких-нибудь развлекательных учреждений, ночных клубов там…
- Есть, конечно, и легальные бордели есть, но там ни секьюрити, ни окружающие не станут вмешиваться в отношения пары, тем более, проверять и контролировать, что случилось с ними позже. В основном, молодёжь ходит в клубы не для знакомств и продолжительных отношений, возможно, вы будете удивлены, - и не для случайных сексуальных контактов. Я там бывал, – говорил гид, понурив зачем-то голову, - каждый раз все до единого смотрели только на сцену с очередной «звездой», хором напивались вусмерть, принимали все известные наркотики всевозможными способами, изредка уединялись по двое, по трое, вчетвером, как угодно, - но никогда не спрашивали друг у друга имён и никнэймов, даже если виделись ежесуточно. Не припомню ни одного одноклассника, ни одного сокурсника, ни одного собутыльника и тех, с кем ширялся одним шприцом, вот так вот, - проговорился мой собеседник как бы в хмельном бреду. По секрету скажу, - проговорил он почти шёпотом, - я не помню, а может быть, даже не знаю имени своей жены. Не было повода переспросить, я не припоминаю, чтобы она представлялась своим именем. Сыновья?.. Я знаю, как зовут младшего, да и то, лишь потому, что эту информацию требуется ввести при регистрации счёта в банке.

…К слову, - увильнув от срамной биографии, продолжил гид, - «сексуальные» правонарушения стали вторым после сбыта и регулярного употребления наркотиков пунктом обвинения, за которым не следует блокировка счёта.
Кстати, войдя в вестибюль или на платформу станции, будьте уверены, вам настойчиво предложат жениться по отбытию из тюрьмы, просто потому, что subway – придонный социальный слой, большинством не применяемый как транспорт. Там концентрируются те, для кого никакое брачное агентство не найдёт пары, и в их числе – бывшие уголовники, опоздавшие на сдачу обязательной для карьеры аттестации.
- Погодите, позвольте дурацкий вопрос, - а зачем вообще нужен институт семьи?
- Если неясно ранее сказано, - всякий родитель возлагает на своих детей несбыточные надежды, - выплатить долг банку, впоследствии – не брать кредит. Последние несколько поколений были рождены в силу этой надежды, и я, и моя жена, и мои – в чём я порой сомневаюсь - сыновья, будут вынуждены жить, плодиться и платить вопреки естественным желаниям.

- А всё почему? – спросил риторически гид и тут же пояснял с характерной жестикуляцией указательным пальцем, - потому что правительство столкнулось с демографической проблемой. Люди не хотят размножаться законным методом! После того, как брачные контракты, в которых учитываются все расходы и доходы супругов в перманентном on-line, упразднились браки по расчёту и не поддающаяся учёту профессия содержанок и приживальщиков [toadies], образующих так называемые гражданские семьи. От первых поступал нестабильный, но всё же - доход в казну. В незарегистрированных семьях, как ни странно, обреталось большинство детей страны. Правительству и финансистам необходимо было это всё поставить под свой контроль. И не апостериорный, а превентивный, подразумевающий, что всякий сперматозоид, достигший яйцеклетки – уже должник, вкладчик, акционер. Они не нашли ничего уместнее выдавать кредиты только официально зарегистрированным членам семей.
Мы сталкиваемся со вторым Большим Парадоксом нашего времени – люди не желают отдавать своих детей государству, правительство как бы идёт на компромисс с ними, только для того, чтобы упрочнить контроль на обоих фронтах, и за очевидным, и за теневым. Вот для чего понадобились брачные агентства, чей доход превышает все вместе взятые пенсионные фонды.

- А что говорят поборники светской нравственности, то есть политкорректности и церковь?
- Ничего не говорят, - ответил гид и погрузился в крохотный мирок своего планшета, - сейчас найду… так, ага,.. - «чиркая» стилусом по прозрачному монитору, бурчал он под нос, и продолжил в тоне предыдущих рассуждений - в <неразб.> году государственные службы и представители крупного бизнеса заметили, что теряют огромные ресурсы, покрывая счета исков с судебными издержками. Деньги просачивались сквозь решето финансовой сети и растекались неизвестно где, точнее, у множества членов правозащитных организаций, у жалобщиков, жертв произвольных или случайных домогательств и тому подобных. От мелких торговцев вторсырьём до медиамагнатов – все утопли в ворохе счетов за нарушение прав женщин, гомосексуалистов, животных, растений, насекомых… Последней каплей стало явление беспрецедентно успешной аферистки, которую одни боготворили, как неутомимую противницу дискриминации, другие проклинали, считая беспринципной, меркантильной стервью. Звали её Т.С. Эта женщина, - гид вывел стилусом поверх планета голографическую фотографию на документы гибрида дряхлой Блаватской с молодой негритянкой, - выиграла одиннадцать процессов против крупных транснациональных корпораций из четырнадцати. Просто устраивая скандалы в отделах кадров и выдвигая иски против своих работодателей под предлогом отказов в приёме или увольнения за нетрудоспособность. Нигде она не проработала дольше пятидесяти дней. Не слишком злые языки уверяют, что она, в общем-то, не работала вовсе, только ожидала, что терпение её начальства лопнет и она сможет подать на них в суд. Её расходы на адвокатов были мизерны по сравнению с суммами, которая она получала как истец. Последним иском для неё стал направленный против автомобильного концерна, которому, к несчастью для нашей героини, покровительствовала мафия. Неофициальные хозяева бизнеса натравили на символ защиты униженных и оскорблённых психопата с циркулярной пилой. Согласно преданию последних правозащитников на планете [past defenders of human rights on the planet], последними словами той женщины были «Всех засужу!..»

Понятное дело, что власть, какой бы она ни была, светской или церковной, позволить себе утекать очень большим деньгам не могла. После фатальной встречи Т.С. с циркулярной пилой было созвано экстренное негласное совещание всех международных властей. Грубо говоря, на нём провозгласили что-то вроде «давайте позволим им всё, но за деньги!». Это назвалось в широких кругах «монетизацией исключительных прав», которыми не преминули воспользоваться все состоятельные граждане. Отныне стало возможным купить себе право сверх-экспрессивно выражаться в публичных местах, мастурбировать в гипермаркетах, издеваться над беспомощными инвалидами, применять насилие в качестве последнего аргумента дома, вандализм и всё прочее. Даже лицензию на убийство приобрести можно, но чем выше ранг потенциальной жертвы, тем дороже. Мне лично это не по карману, я и так солидно потратился на то, чтобы моя жена неукоснительно меня слушалась. Правда, она может купить себе право бить меня сковородой – кстати, одним из немногочисленных предметов в доме, который не подлежит переработке, сковорода мне досталась по наследству от прабабушки. Пока не покупает, видимо, её устраивает, что я приказываю - она исполняет.

А церковь… - гид глубоко задумался, вспоминая что-то, - …вероятнее всего, её главы решили, что с правительством не поспоришь, я не эксперт по таким вопросам. Реформы, предложенные правительством, увенчались тем, что церковь внесла существенные правки в свои до того незыблемые догматы. Треть с лишним общего дохода от монетизации исключительных прав, и вот уже христианская партия, самая консервативная из существующих в нашей цивилизации, оправдывает вынужденные аборты, терпимо относится к применению контрацептивных средств, даже тех, что ведут к бесплодию, помимо прочего, теперь лица от восемнадцати лет, - прямо сейчас в парламенте идут дебаты по поводу того, чтобы снизить эту возрастную планку, - покупают себе сертификаты на гетеродоксию, атеизм или сектантство. За несусветные цены на рынке выставлены церковные чины, прижизненная канонизация и непогрешимость независимо от вероисповедания. Вот так вот, - закончил повествование гид, глянул на встроенные в обручальное кольцо голографические часы и добавил: вам пора.
- Разрешите перед прощанием пару вопросов?
- Вполне допустимо, слушаю.
- Первый. Я так и не решился спросить до сих пор, как вас зовут.
- И в самом деле, как меня зовут… я не оплачивал своего индивидуального имени, как и мои родители. Впрочем, мне всегда было достаточным номера налогоплательщика. Двести восемьдесят девять, триста четырнадцать, вас устроит?
- Хорошо, тогда второй. Какой сейчас год?
- Прошу прощения, я не могу ответить на этот вопрос. Последней датой, которую я слышал и видел в сети, был <неразб.> <неразб.> <неразб.>

На этой эпизодической реплике я и проснулся.

市場調査

2011-08-14T09:06:00.003+12:00

Ненормативная [uncensored], но очень full-версия обыкновенной занудной статьи.

Сначала сообщим ну очень тревожную банальность: сознание ~> аппарат мышления современного потребителя деградировал «донельзя». Суть правильно организованного маркетинга на данном этапе деградации – убедить потребителя в том, что его кретинизм, - среднее арифметическое, средний уровень «хорошего», при этом ни в коему случае не говоря, что хорошее – враг [лучшего]; средний уровень – это нормально, даже если «нормально до одури». Как это сделать наилучшим образом? – эфемерной коммуникацией с самим потребителем.
В буклете того наборчика “Benefit”, который мы приобрели по случаю Праздника, с первых же строк читается прямое обращение к референту, «закольцованному» в сфере потребления, как если бы обращался к самому себе или своему отражению в зеркале: “Дорогой дневничок! Сегодня я купила <бла-бла-бла>, там есть такая шикарная основа для макияжа <бла-бла-бла> и так далее”, - что является именно прямой реакцией психически здорового дивида современной крупной метрополии на покупку. Иными словами, у потребителя должно сложиться впечатление, что он, посредством участия в товарообороте, претерпевает становление, он даже совершенствуется в покупке, словно покупает дополнительные детальки к конструктору под названием «личность».

К примеру, - эта запись в специфической блогосфере, вернее, в обыкновенном уютном бложике. Политический, экономический, этнокультурный и др. аспекты в нём меркнут перед одним – психосоматикой. Ничего, кроме конституирующего психику потребителя там нет, и, в оптике психоанализа и психиатрии[*] в этом образце нет ни малейшей патологии, - сферическая потребительница в информационном вакууме пишет о своих приобретениях так, как будто пигмент для губ – единственная норма психики и мерило так называемой адекватности.

Эстетический компонент сопряжён с тем же. В сущности, это абсолютно толерантный, абсолютизировано эгалитарный коммуникативный текст, в равной степени доступный идиоту и интеллектуалу. Причём, интеллектуал оказывается беспомощен перед психической сферой потребления, - он может написать “занудно” или “интересно”, может изобразить “праведный гнев” или “атараксию”, что сразу же вытеснит из-начальный контекст с нулевым параметром письма. “Брань по поводу” или “восторг на основании” – коннотирует, смещает объективацию феноменально-отвлечённого товара к [псевдо]субъектным впечатлениям и ощущениям, - что в означенной записи присутствует в качестве всё того же полезного рудимента для конституирования нормы. Потому что в парадигмальном контексте по прежнему, инертно, объективность нерелятивная, считается предпосылками к психическому расстройству, если не им самим.
Проще говоря, - нам убедительно показали, что о косметике возможно рефлексировать и рассуждать только так, если, конечно, преследовать сомнительную цель остаться в области нормы.

В естественно порядке коммуникации, «предоставляющая услуги сторона» ни в коем случае не должна быть в чём-либо «больше» клиента, - умнее, красивее и т.д. Заметим, что и в каталоге “Benefit” и в буклете практически нет моделей, которые могут внушить зависть, тем самым, оттолкнуть клиента. Четверо «тёток», смотрящихся молодо для 30-летних, то есть «нормально»; для девушки или женщины, которые хотят стать «ещё красивше» таковые – не конкурентки на фронте привлекательности; это умеренно добрые (за деньги) феи, советчицы, помощницы и т.п.
Остальное в каталоге и буклете: «журнал Мурзилка», - пёстрые, как нонеча называют, «стильные», молодёжно-модные иллюстрации с антропоморфными персонажами; неудобочитаемая, но «красивая» гарнитура; верстка и сам дизайн на уровне аппликаций из старшей группы детского сада. Абсолютно всё – поощряющее идиотизм потребителя, говорящего с самим собой и о себе, обожаемом / ~ой, в этих брошюрах и «журнальчиках».

Главное в данной ситуации то, что на качество продукции этот принцип не оказывает ни малейшего влияния. Виртуальный пример тому: так называемая 'лирушечка’. Да, это образцовый по концентрации унылых кретинов и феерических дур соурс; да, читать записи с незатемнённым фоновым рисунком и обилием мигающих иконок и прочих «свисто-перделок» невозможно, да и не нужно, там будет очередная копипаста по первой найденной в гугле ссылки или откровение типичного референта (дурня / дуры). Тем не менее, к оперативности работы самой системы, - сервера, отдельных субсервисов, и прочего, что к ресурсу прилагается, - не видно за свистоперделками. Если не заметны, считаем, для заурядного (нормального, не [про]двинутого) юзера их нет вообще; есть только невыносимая тупость пользователя, на беду свою рождённым потребителем и всё ещё живущим в обществе потребления.

Пример реальный, - собственно, “Benefit”. Четверо тёток, делающих family' serious business, а не рубящих сплеча бабло, отлично осведомлены, что закрепиться на рынке, мировом, а не локальном (с одичалым капитализьмом), могут только продуцирующие качество™. Фантастически тугоумный лох не поведётся на фуфло, если ему это впаривать с регулярностью раз в сезон хотя бы в течении одного года. У потребителей, как известно, прескверный вкус, как таковой, но чрезмерно развиты рецепторы; отсюда причинно-следственный вывод, почему у потребителя столь «запущены», вплоть до атрофии, мозги, - и в самом деле, зачем ему церебральная механика (верифицирующая, анализирующая), когда для благополучного существования в современной городской цивилизации достаточно слушать, видеть, обонять, чувствовать тошноту, испытывать жгучую боль в седалище и т.д. Потому и логика маркетинга “Benefit” не рефлексивная, как бывало ранее, а рефлекторная; это логика идиота, который дёргается после тока в электродах или укола. Эта логика позволяет рассуждать приблизительно таким образом: на хрена делать шрифт крупнее, эту хрень всё равно никто не читает, все только картинки смотрят и названия ~~тайтлов~~ продуктов запоминают [кто сподобился прочесть – тот мудак, я в курсе, что.., поэтому прочёл, гыгыгы]. Разумеется, учредители и сертификаторы самой системы маркетинга об этом знали, они гораздо умнее собственной масштабной креатуры, но ведь это – далеко не единичные экземпляры, персонифицированные лишь номинально; несмотря на то, что владелицы брэнда не стесняются фиглярствовать в каталогах, сомнительно, что они приняли живое участие в его создании.

В заключении, сравним модель маркетинга “Benefit” с «классической рекламой». Классика вообще «вопиюще», возмутительно некоммуникативна; с шикарной / ~ым персонажем такого-то фильма, подряжённым за несколько миллионов американских рублей работать рекламирующим / ~ей самоё себя (ну, и парфюм какой-нибудь заодно), говорить среднестатическому, то есть нормальному, идиоту не о чем и незачем. И потребитель об этом осведомлён, ему проще таблойд т.н. купить, чем узнавать ломающие новости из первых, непосредственно, уст. Причём непосредственно – уже априорно означает симулятивное. Было бы странно, если б за полвека беспристрастного, потому что рефлекторного (если бы они об этом «помыслили» - стало бы слишком страшно жить) различения и идентификации потребитель [нормальный идиот] на основании элементарного эмпирического опыта не понял, что симулякр не удастся лизнуть или пощупать, он слишком, анормально хорош (дорог; как феномен симулирующий не что-то подлинное, а невозможное) для рефлекторно существующего. Так, рекламирующий Николь Кидман или Шарлиз Терон парфюм, - не наоборот, - натуральный пережиток модерна, реликтовый тип культурного субъекта, говорящего слишком много и достаточно красиво о самом себе. Таковые замечательно сделанные Вещи, к сожалению, уже вымирают. Мы будем утирать скупые крокодильи слёзы на их похоронах.

[*] Прим. – уже поздно втирать тут про доминирование бессознательного над сверхсознательным; в настоящее время угроза психоанализа только одна – он легитимирует некоторые (но не все) формы деменции.

'Aλλος καὴ ἄλλος, εἶτα πολλοί

2011-07-27T18:47:00.001+12:00

В предыдущем очерке мы писали о ситуации мнимого целого, - принудительной, экономически артикулированной совокупности разобщённых, гетерогенных элементов. Одним из важнейших сегментов этого «сериала серий» является герменевтика одежды, которая становится антропологическим феноменом, между тем, как телу отводится все более скромная, - да, «стыдливая» роль. И не только в ретроспективе креационизма, не в аспекте доминации христианства и т.п., - в архаических культурах [и религиях] тело само по себе, - крайне ненадёжный, практически невесомый залог.

Нагота или оголённость свидетельствует не о постыдном, но — уязвимом, напр., о низком социальном статусе с присущей этой низости поведенческом модусе, да и вообще, повседневной культуре данной группы / сообщества. Видный японист Александр Мещеряков пишет в своём очерке: Европейцы сурово осуждали японцев за телесную нестеснительность, но следует иметь в виду, что чем выше был статус человека, тем меньшая часть его тела подвергалась экспозиции — представителя элиты никогда нельзя было увидеть обнаженным. Те же занятия, для которых требовалось раздеваться, котировались в Японии невысоко. Это касается прежде всего крестьян и городских низов.

Это случайный пример, относящийся к сравнительно поздним временам, - не ранее становления крупной метрополии, не ранее Хэйан-дзидай [平安時代] — с 794 по 1185, когда столица Хейдзё-кё (совр. Нара) надолго «осела» в Хэйан-кё (совр. Киото) и зафиксировались сословные основы, учреждённые в период Нара [рёмин (良民, добрый люд) и сэммин (賎民, подлый люд). К первой категории относились чиновники (элита, аристократия), свободные общинники (бякутё, будущие буси), синабэ и дзакко (ремесленники, прямо зависевшие от двора тэнно). Категорию сэммин составляли гробокопатели и охранники могил; преступники и их семьи, низведённые до государственных рабов; рабы, находившиеся в частном владении].

Неслучайным, не притянутым это станет оттого, что мы находим в мифологической иконографии многих этнокультурных ареалов, и не только «развитых» [посмотрите, напр., на «икону» космократоров микроконтинента, Идзанами и Идзанаги XIX века], боги, обладающие всеми известными человеку [во всех трёх "временах"] инструментами, наделяют человека почти всем уже готовым, - знаками и атрибутами иерархической идентичности включительно. Если немного сократить, «модернизировав» антропогенетический миф, при всём сильном влиянии креационизма через культ Карго и миссионерские пересказы христианского / иудейского Предания, заметно фундаментальное различие: дарованная богами идентичность проявляется в самом начале, и всякое начало в рамках Рода, который не есть ауторепродуцируемая серия, повторяется. Посмотрим, что пишет по этому поводу Джеймс Фрезер:

<...> некоторые из приморских племен даяков [остров Борнео] думают иначе. По их мнению, творцом людей является некий бог по имени Салампандаи. Он молотком придает глине форму младенцев, которым предстоит родиться на свет. Есть такое насекомое, которое ночью производит странный звенящий шум, и когда даяки слышат его, то говорят, что это Салампандаи сидит за работой, стуча молотком.
Предание гласит, что боги поручили ему сделать человека, он сделал его из камня, но истукан не мог говорить и был поэтому забракован. Тогда бог сел опять за работу и сделал человека из железа, который, однако, также оставался немым, и боги решительно отказались от него. В третий раз Салампандаи сделал человека из глины (тоже посредством молотка, по-видимому — прим. наше), и этот человек обладал способностью речи. Боги остались довольны и сказали:

"Человек, которого ты сделал, годится; пусть он будет родоначальником человечества, а ты продолжай делать других таких же". И вот с тех пор Салампандаи стал мастерить людей, и поныне он еще продолжает работать на своей наковальне и своим инструментом в неведомых краях. Здесь он лепит глиняных людей, и каждый раз, когда ребенок у него готов, он приносит его богам, которые спрашивают ребенка: "Что ты хочешь держать в руке и постоянно употреблять?" Если младенец отвечает: "Меч", то боги объявляют его мужчиной, а если младенец говорит: "Пряжу и прялку", то они объявляют его женщиной. Так рождаются дети мальчиками или девочками по их собственному желанию.

Борнеоский Прометей, Салампандаи в данной ситуации оказывается более тщательным, усердным и, вместе с тем, расчётливым творцом, господином оформителем, чем Яхве, - ещё в преднатальный период он организует будущность своих креатур. Ответ на вопрос богов, «за что подержаться?» (что делать?) звучит / читается здесь как присяга Примордиальному Замыслу, - изначальной двойственности, дуализма пола, подчёркнутого атрибутикой (мечом или прялкой). Ближневосточная и европейская идиома до некоторых пор и до частичного редуцирования античности в южном Ренессансе [см. далее], относилась к антропогенезису с тем же пиететом и некоторой жалостливостью, акцентируя внимание на мифологемах, а не человеческой природе, как таковой.

Карл Кереньи, однако, замечал, что у многих Знаковых с заглавной буквы фигур в эллинской мифологии уже в архаических сказах есть иррациональный, отрицательный во всех смыслах и свойствах двойник; “биография” Прометея невозможна без его бестолкового братца Эпиметея и Пандоры, чьё любопытство сгубило первых= лучших, и узурпатор-Кроноубийца тут ни причём. К слову, показательно, что пандорой называли с XVIII до 60-х годов XIX века мини-манекена для «показов мод» на витринах портных.

Совсем не то мы находим в мифологии иудейской, распространившейся вместе с переводами ближневосточного предания на коптский и греческий. Мы находим там физиологическое, если угодно, буквально репрезентуемое «первозданное», - второй фрагмент книги “Берейшит”, повествующий о творении человека, 2:4-3:24 переводится дословно тождественно синодальному и пр. каноническим переводам: «и были оба наги, и не стыдились» (# 25). Ср. с Бытие II.25 «И были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились».

привносим разнообразие в буковки

Помимо прочего, Яхве не уподобился Хнуму, египетскому отцу богов, вылепившему людей из глины на гончарном круге; еврейская поделка минует фазу вторичной обработки «сырья», творение про-исходит ex nihilo в незавершённой форме. Позднейшие источники, особенно, - каббалисты, добавляют к процедуре оживления (дыханием, вдохом) глиняной фигурки откровенно артистические черты. Ицхак Лурия упоминает о танце вокруг «истуканчика», стоявшего (?) в центре круга-мироздания, и по мере приближения танцующего к центру «сцены», последовательно «оживающего», как будто реанимируемого; начинает биться сердце, растекается кровь по венам и артериям и т.д. Тем не менее, как и в общеизвестном для читателей наших журналов “Апокрифе Иоанна”, где над телом человеческим усердствует целый сплоченный злокозненностью коллектив, монотеос брезгует ремеслом в [без]предельном широком смысле этого слова. Превосходный предикат апофатической и негативной теологии, а ещё гностических измышлений: первоархонт не правит, подобно кеметским и месопотамийским божествам; не воюет, поручая то агрессивным фанатикам вроде Иисуса Навина; для со-творения чуда ему непременно нужен медиум (прецедент пророка Илии); не лепит, по крайней мере, сам, для этого и существует генетическая фабрика в вышеупомянутом апокрифе, не обрабатывает напильником и не существует.

Разумеется, при подробном ознакомлении с разнообразными источниками, а не только синодальным переводом и современным, всё выйдет не так гладко~гадко, зато станет очевидным отношения между божественным и человеческим через атрибуцию, - и это будет ассимилирующее отношение, подобное этнокультурному модусу самих иудеев, адаптирующихся и адаптирующих окружение не в лучших планах и перспективах.
Sic, в ортодоксальной и некоторых формах христианской гетеродоксии существенность, сущностность творца накручена за счёт ипостаси сына, уделившего внимание практически всем сословиям современного тварному воплощению общества; но к тому времени отцовство окончательно стало ассоциироваться с паразитической деспотией, на чём не преминули въехать разнообразные «еретики».

И ещё разок:

<...>
Бытие III.
7. И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания.
8. И услышали голос Господа Бога, ходящего в раю во время прохлады дня; и скрылся Адам и жена его от лица Господа Бога между деревьями рая.
9. И воззвал Господь Бог к Адаму и сказал ему: где ты?
10. Он сказал: голос Твой я услышал в раю, и убоялся, потому что я наг, и скрылся.
<...>
21. И сделал Господь Бог Адаму и жене его одежды кожаные и одел их.

В данном фрагменте мы не затрудняемся предположить, не определяя безусловно, что означает эта постыдная нагота, оставшаяся после изготовления «опоясаний». Мы называем одеждами кожаными само человеческое тело, знание о коем и ощущение которого коррелируется с шатким балансом внешней привлекательности скрытого и отталкивающим раскрытым внутренним. В некотором смысловом поле, одеяния, созданные монотеосом – это и есть разоблачение, принуждённое обнажение и обнаружения, сродни элиминации человечеством (а не “человечества из…”) χρυσεον γενος Гесиода или auræ aetas Вергилия.

Далее, кордовский еврей Раби Моше бен Маймон Рамбам в XII веке составляет книгу предписаний для ордодоксов “Сефер А-мицвот”, содержащую постулаты вроде "Каждый, кто не накладывает тфилин, преступает восемь повелений" (Менахот 44а, един. число тфила [תְּפִלָּה] - «чёрный ящик» иудаизма, амулет) – популярное изложение всего, что известно ближневосточным семитам по Талмуду, Бахир, Зогар, Сефер-Йецира и др. В указанном сочинении мы находим колоссальный по изощрённости свод ассимиляционных директив, которые ставят человеческое тело и одежду далеко за пределы естества, подобного духу, дышащего, где хочет. Божественное, реконфигурируя – отсутствие божественного, первичная, она же совершенная, завершённая пустота конденсируется в конкретных предметах одежды и аксессуарах, как если бы יהוה‎ присвоил, точнее, вдохновил (повелевая) на создание протезов для немощного, уродливого сущего.

N.B: пример не адаптированного, изоляционистского знания: “Тайна нечистоты”.

Таковое отношение не устраивало даже якобы зашоренное, пуристское средневековье, - по словам Хейзинги, Эко и ле Гоффа создавшего моду, руководствуясь отнюдь не рационально-гигиеническими соображениями. Более того, в средневековом костюме, перечень деталей которого можно найти и в википедии, форма и колорит продиктованы, скорее, реминисценцией «языческой» атрибутики, выраженной и в ассоциативном ряду «пурпурный = благородный» и в андрогинальности [сейчас кто-нибудь ляпнет про «юнисекс»] котарди (cotardie) и блио (bliaut) до XII века.
Несмотря на зловещие заверения отцов церкви, тело оставалось, как и прежде, в политеистических культурах, не более чем диаметральным иным социокультурной иерархии, выраженной одеждой. Подчеркнём, что современные, более внимательные к бытовым мелочам и сиюминутным капризам исследователи средневековья находят не столько разительное отличие той эпохи от Ренессанса, сколько последовательную, постепенную трансформацию эстетических и метафизических представлений о человеке, как таковом. Настаивающие на поляризации, на социокультурной инверсии Возрождения, особенно, южного, флорентийского преимущественно, по отношению к Средним Векам, почти ненамеренно упускают из внимания один существенный аспект рассмотрения различий. Региональная имплозия неоплатонизма, втиснутого в алхимические трактаты и «классику живописи», нисколько не повлияла на социальные, политические и экономические основы европейских обществ с XV до XVI века. Это произошло значительно позже, в т.н. классическую эпоху, когда рационализм вывел из тел и вещей естество в традиционном смысле этого слова, - будь они нагими или облечёнными <во что бы то н было>.
В ином случае мы получим конспирологически-гуманитарную, излишне упрошённую схему Алексея Лосева о заговоре платоников в аристотелианском Риме (см. примечание).

С другой стороны, художники, писатели и философы Ренессанса очертили дихотомию, о которой мы тут толкуем, после чего, проблему и вопрос, собственно, можно снимать с синхронических повесток и закрывать соответственно. Ю.С. Степанов в статье из книги “Константы: Словарь русской культуры” [3-е изд. - М.: Академический проект, 2004, с. 431-433] приводит ряд сигнификаций-перпендикуляров, разграничивших архетипические образы, эйдосы тела и одежды, sub specie политеистической (а не одной платонической) Традиции в правильном порядке. Для читающих слева направо, фигуры Тициана, указанные в статье по ссылке, расположены последовательно: олицетворение вещного, но не-тварного порядка остаётся в неподвижности, нагота слово вторгается из будущего в настоящее (справа – к центру), куда прошлое не проникает. Процитируем статью:

Диалогичность Возрождения великолепно может быть проиллюстрирована картиной Тициана "Любовь небесная и любовь земная". Сложная символика этой вещи хорошо изучена, я не могу ее здесь касаться. Но замечательно, что современный зритель, с этой символикой не знакомый, скорее всего, с первого взгляда перепутает, где тут любовь земная и где небесная. Христианство (Amor sacra) изображено в фигуре обнаженной, полной движения, чувственной неги и мечтательности; язычество (Amor profana) в фигуре, пышно и торжественно разодетой, монументальной и строгой. Иначе говоря, язычество выглядит христианским, христианство – языческим.

В данной структуре образов мы опознаём и драматический ноктюрн, потому что прошлое и будущее, одеяние и нагота не только встречаются, но и полемизируют, враждуют между собой. Ранее мы видели подобное на росписи, датируемой V веком до н.э., повествующей о гибели царя Пенфея от рук вакханок; фиванский эфор (согласно Павсанию – не царь, а могущественный вельможа) для своего легендарного времени стал тем же, что и «нелегитимные» владыки средневековой Европы, которых «на всякий случай» (если избегут прижизненной кары) отлучали от церкви. К слову вспомним ритуальное обхождение городского вала босым, в одной рубашке, с верёвкой на шее и свечой в руке [искупление через позор]. Епитимья такого толка не являлась воздаянием за содеянное, «удовлетворением бога», - то было временным изъятием с определённой ступени иерархии, которую индивидуум в определённое же время не был в праве занимать.
Итак, на приведённом рисунке Пенфей предстаёт нам нагим, между тем, как его мать и родная тётка [Агава и Автоноя] одетыми, для современного им аттического общества с соответствующими нравами и организацией праздников (только в поздние времена появляются «релевантные» образы вакханалий с поголовной наготой или близкого к тому). Трудно предположить, что подобная целомудренность «на четверть титанид» была предписана чем-то вроде постулатов «Сефер А-мицвот» для эллинов, - “наготы матери твоей не открывай: она мать твоя, не открывай наготы ее” (Ваикра 18:7); данайцы не церемонились с собственным мифом и щедро укомплектовывали иконографию физиологическими подробностями, в том числе – гениталиями, как мужскими, так и женскими, крупным планом. До настоящего времени, поясним, добрались по археологическим и музейным тропам мизерный объём «античной порнографии»; зато мифический эрос в рафинированной ~ ретушированной форме рассеян по пересказам и обрывочным донесениям, по которым мы можем судить о развитии и регрессе «срамного воображения».

К этому присовокупим эпитому из книги Кеннета Кларка “Нагота в искусстве” [СПб., 2004, с. 10-39]: Как я уже сказал, в нашем диогеновском поиске физической красоты мы инстинктивно желаем не подражать, а совершенствовать.
<...>
Существует великое множество подтверждений этого положения, и главное из них то, что все имеет идеальную форму, а явления земной реальности суть лишь ее более или менее испорченные копии.

C помощью чего мы и можем подытожить: чем больше мы узнаём оригинал, тем больше станем любить (разнообразно) и ценить (экономически в т.ч.) симулякр, или то самое испорченное подобие. Хотя бы потому, что это самое испорченное можно нафаршировать с предельной плотностью эйдетикой – история нам «запретила» опознавать оригинал, заповедовав судить о нём апофатически. В псевдо-конечных, всегда предварительных итогах, оказывается, что пресловутый дар, вплоть до гениальности, присущей по природе, проявляется в подобии с большей экспрессией, с большей силой, вытесняющей всё «злое, глупое, преходящее». Которое мы и так изобильно сеем и пожимаем. И в тот час, день, год, да хоть бы и век, когда мы интуитивно, нечаянно «узнаём» в превосходно (над тем самым «земным порядком») сделанной вещи симулякр, кичливо заявляющий о своём бесподобии, тем самым, провоцируя и стимулируя подозрения, имеет смысл довериться ему, - вполне вероятно, что он не врёт. А если и врёт, по достоинству оценим его риторические способности, как Хлебников рёк: он врёт, как соловей ночью.

Прим.: Сейчас нужно считать сильно устаревшей характеристику Альберта Великого, Фомы Аквинского, Бонавентуры или Иоанна Дунса Скота как философов исключительно аристотелистского типа. Теперешние исследователи этой ведущей философии XIII в. усматривают в ней неоплатонизм не меньше, чем аристотелизм.

P.S. В некоторый момент написания этого очерка нас грозились, по крайней мере, забросать чулками. Чöрными. Это неспроста, думаем мы.

...также выянилось, что напрасно я усы сбрил...

What Umineko No Naku Koro Ni Character Are You?
Hosted By theOtaku.com: Anime

Θέαι ἀμήχανοι τὸ κάλλος

2011-07-27T18:42:00.002+12:00

Фактически весь комментарий Моды
- сплошное имплицитное "заметьте".
Один из авторских комментариев
к сочинению «Система Моды» Ролана Барта.

Да, мы, господа (а, впрочем, нет, но и не дамы) могли бы обратиться к указанной в эпиграфе книге и даже к не слишком пространной статье «Риторика образа» [1964, в журнале "Communications", русскоязычный перевод - Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. - М., 1994 - С. 297-318]. Но не станем этого делать по двум простым причинам: во-первых, Барт, всю жизнь проведший в ареале по крайней мере, приличествующего его времени и культуре вкуса, имел дело только с хорошо изъясняющимися на литературном языке образами. С теми, что сами себя предлагают в качестве объектов интерпретации. И напротив, мы вынуждены писать о том, что can't into exegesis, в силу природы, - дурной вкус является хлёстким, рефлекторным, безапелляционным, косноязычным, как и всё аффективное, высказыванием, - «не смотри на меня <таким-то критическим взглядом>, не думай обо мне <плохо, а лучше вообще никак>!». Но думать, вместе с тем, ничего не делая, приходится, - безвкусица и дурной вкус по мере распространения становятся парадигмально значимыми феноменами.

Во-вторых, в России уже давно, с поздне-советских времён, состоялась подмена дистрибутивной системы — схемой, подобно тому, как культы Карго проникают в архаические религии в процессе интервенции креационизма; «здоровой керигмы» со всей её атрибуцией, включительно теологию и космогонию, в данной ситуации не получается. Карго, как замечал то Элиаде, - схематичный новодел, лоскут-заплата на прорехе, оставленной или интервентами, как правило, христианами, или перевязь гнойной раны, образовавшейся в естественно порядке деградации.

Так вот, мода в России — латает решето, каковым стала с века с XVIII совокупность прикладных или «повседневных» областей культуры. Метафора решета здесь встряла потому, что некая «недостаточность», дефект, изъян, в контексте, пространстве и сигнификационном наборе современной российской культуры выглядит настолько же органично, как отверстия в решете. На общее прескверное состояние невозможно указать, - все претензии будут перечёркнуты функционалом, не позавчера делегированным всем архаикам: наш фатум — подражание, imitatio, ἀντιμίμησις [заметьте, что не ἀπομίμησις, точное воспроизведение, которым, называли безупречное повторение ученика за учителем]. Разумеется, подражание становится эвфемизированным, сниженным~сжиженным, нередко находя воплощение в откровенно уродливых формах.

Ах да, ещё в-третьих найдётся: книга Барта относится к тем далёким временам, когда «так давно, что уже и не правда» воспринимается безо всякой иронии, буквально. Заметив это, будет ещё легче понять контраст между терпимым недавним прошлым и чудовищным настоящим. Хотя бы потому, что прошлое успевает высказаться посмертно, у него предостаточно времени, чтобы «всё обдумать».

Итак, «с чего всё началось». Отвечаем как на допросе с пристрастием, - не знаем, мы не давали таких объявлений, не привлекались, не состояли и т.п.; знайте, что каждый раз, когда кто-то начинает, грубо говоря, «катить бочку (тюленя, арбуэ, «крошить батон» и т.д.)» на прошлое, главный пункт обвинения может отодвигать ad æterna supplicia, до вердикта самому мирозданию, потому что «плохо, негодно зделали™», а частные случае хорошего, даже превосходного можно будет списывать на исключения. В данный момент, в процессе написания этого краткого очерка, нам проще отмотать не более 200-т лет назад.
И рассматривать две основные тенденции. Первая из них — развитие мануфактурного производства, трикотажа и всего, что связано с текстильной промышленностью. Мы находим, что до первой половины XIX столетия текстиль «не знал» завершённой серийной модели, - сиречь, готового платья / костюма, изготовляемого на фабрике целиком и сразу же. Затем, через посредничающий менеджмент, полярно отличный от ткачества, т.е. про-изводства, делания, поступающий сразу в разомкнутую торговую сферу. Костюм, сразу поступающий на прилавок, десакрализуется, - в христианском и не только значении; его, ранее видимого до примерки только портным и клиентом портного, актуально обозревают и оценивают все.

Это обнаружение, раскрытие по Хайдеггеру, ставит костюм и его обладателя в уязвимое положение, подобное объекту исследований структуралистов; его делают фигурой риторики, и, надобно заметить, эта фигура способна разве что промямлить, гундосить и бормотать. Обыкновенная реакция Вещи на её разоблачение, вывертывание наизнанку, - когда социальный и экономический индекс выпаливает две-три фразы, так, что «с порога видно» статус владельца, с такими-то имплицитными нюансами, сам костюм уже не может чего-либо добавить не может. При этом, главный функционал, - выражение статуса владельца, ретиво деконструируют и демонтируют, неважно, с какими целями и каким инструментарием, - что в ситуации [меж]классовой борьбы, что в анекдотичных салонных баталиях. По одежке встречают не κατὰ δουλικέν ἀξίαν [чин, общественное положение], а человеческую натуру, как известно, битком набитую всякой дрянью, причём, под очевидными, объяснимыми предлогами. Сублимируя, наша теория, в будущем подробно изложенная, состоит в том, что «бездуховность» одежды происходит не от забвения канонических форм, не от капризного протеста женщины [напр., Шанель, ещё без нумера] «маскулинной» имманентности штанов, пардон, брюк и не от необходимости доп. вентиляции, от чего случаются мини и «футболки» в сеточку.

Одежда становится органическим дополнением к отрицательному сакральному тела, когда его уже выпотрошило Просвещение (и протестантизм); одежда включается в сигнификационный набор одной только экономической идентичности, ставящей вопрос о бытие (или имении) «сколько это стоит?». Далее, симпатии и антипатии разделяются между сериями, существующими, подобно поздне-модерновым государствам, - ради самих себя, обогащающими сигнификационные наборы и ассоциативные ряды образцовыми подобиями, присущими позитивной власти. Такими подобиями, которые не «в чём-то в частности» лучше оригинала, но являющиеся намёком (о чём пишет Барт) на то, что имплицитно содержат в себе оригинал, из которого изъяли все якобы присущие «первому блину» недостатки. Мода мало-помалу оказывается прибежищем симулякра-универсалии, который не просто притязает на импичмент оригинала, - действительно предлагает «достойную альтернативу» традиционным знаку и символу.

Кроме того, вместе с серией всегда в изобилии появляются «гарантийные стандарты», проще скажем, - своды и кодексы предвзятых оценок [эпистемологические пресуппозиции], напоминающие «катехизис для детей и взрослых» [канонический пример] с жёсткой дисциплинарной артикуляцией под приторно-слащавой обёрткой льстивых эпитетов. И число нормативов возрастает в строгой пропорциональности с количеством серий; один стандарт не вытесняет другой, он наслаивается на предыдущий, аналогично тому, как серии могут пересекаться друг с другом, быть параллельными друг другу. Именно поэтому в настоящее время стиль «ретро» - понятие слишком даже растяжимое и не выглядит вырвиглазным на фоне супрематического ландшафта постиндустриальной метрополии.

К первой череде «случаев» присовокупим также двухсотлетней давности серию эпизодов. Мы о становлении т.н. «детской моды», появившейся, как ни странно, в викторианской Англии (1837~1901). До первой половины XIX века детей было принято одевать как «маленьких взрослых», в контексте сословия, этнокультурной (национальной) принадлежности и других. Фактически, инициативы родителей, начитавшихся Руссо, а чуть позже впечатлённых кройкой и шитьём Жанны Ланвин, лишили детей сословной принадлежности, социального статуса, национальности, далее везде, - закрепив эквивалент родительской опеки (снабжение одеждой) за текстильной промышленностью и «волей» нарождающихся дизайнеров.

В обеих ситуациях тендирования мы наблюдаем, как дисциплинарному диспозитиву в методичной последовательности отходят права и «свободы» (которые «для», а не «от», последние-то никуда не деваются). Сначала «вырывают язык» у взрослых, будь то деградирующая аристократия, добропослушные буржуи или благонравый пролетариат, потом «с корнями» выпалывают детей. Разумеется, что предпосылки / причины такой апроприации сугубо экономические, ведь мироздание зиждется не на щедрости Абсолюта, а на его же, Совершенства, жёсткой экономии (Бейтсон). Дисциплинарный диспозитив, помимо прочего, отличается от диспозитива господства тем, что никогда и ничего не компенсирует, все его инициативы окупаются только при условии, что инвестирующий его отдаст не сразу, но - всё, причём, не заметив, как всё его существо по капле, по молекуле, влилось в ДД. И никакого различия между добровольной и вынужденной капитуляцией.

Эта тоталитарная модель в предельно широком смысле словосочетания подразумевает ~~засеривание~~ включение в авторепродуцирующиеся серии всех, да, всех без исключения частных случаев. Авторепродукция означает вовсе не автаркию серии, но то, что она имеет смысл только в том случае, когда может быть продлена. Не столь важно, под тем же именем, или под другим, анахроническими методами или модифицированной; что замечено и Бартом, - нам должно быть безразлично какой «модный журнал» мы берём и открываем, повсеместно и диахронически мы будем находить в них нечто общее, в плане «беспамятных» обществ потребления, непотребства и спектакля.

Теперь представим, что постановок было много, и никто не ручался за добросовестность режиссёра. Серии не просто пересекаются между собой, образуя прочную, потому что стабильно упорядоченную, сеть; они плетутся между собой, словно сношающиеся змеи, образуя плотный клубок с множеством узлов, видимых как и извне, так и внутри. Напр., раздражающие цвета — кислотные оттенки жёлтого и зелёного, розовый в сочетании и без, «переливчатые» пятна и полоски, фосфоресцирующие аппликации — обыкновенные «городские» узлы. С чем и в каких пропорциях они ни оказались бы "по соседству", в памяти и воображении останется неприятный "осадок", а в длительной реминисценции, припоминании "с сюжетом", - вздорный пастиш с potpourri в качестве аккомпанемента. Таким образом, проблема не в эклектике, а в её претенциозности, - на экспрессию, "кражу" внимания, травматическую стимуляцию памяти.

Заурядный потребитель, он же пользователь, знает, что хорошее, даже лучшее — всегда «выборочное»; ещё ему известно, что норма — бескомпромиссный враг этого самого выборочного приемлемого [его удовлетворения, его потребностей]. Иными словами, он желает не того же самого, но консенсуального (непротиворечивого) исключения из нормы, релятивной и компаративной импровизации. Модные журналы-де, от подшивки советского «Бурда-моден» за 1988-й год до «Vogue» первой свежести перевода, в помощь. Не получается ничего хорошего, точнее, - восприятие более-менее сведущего в эстетике существа оказывается между наковальней серии и молотом псевдо-индивидуальных амбиций, потому что на последовательное и планомерное подражание, т.е. встраивание в серию, у потребителя и пользователя всегда не хватает ресурсов.

И не только финансовых. Потребителю всегда будет не хватать времени, - ему всегда некогда заучивать наизусть свойства эталонов, перечни параметров, «краткий кодекс чести доморощенного стилиста»[*]. Даже если он будет по 16-ть часов в сутки таращиться в монитор, рассматривая коллекции и читая аннотации, - как ни упрощай комментарии к сезонным «линейкам» модных [дизайнерских, издательских] домов, в сознании потребителя запечатлеется «концепт» не изящнее провинциального «развала» с потёртой джинсой от Versache или Georgio Armani. Его внимание ежемгновенно уводится от структурной последовательности к цифровому ряду страниц и прейскуранту, от них — к пестроте или монохромному ландшафту улицы, и сравнению множеств, артикулировать которые невозможно, а ориентироваться в них могут только профессионалы, популяция которых регулируется чем угодно, только не массированным, но фрагментарным подражаний. Да, это изрядное упущение — экспертов не обучают специфике массового пародирования, у них строгая периодизация истории стиля и дизайна, инициатические субституты для внутреннего пользования, не особенно плюралистские социальные воззрения, а ещё они расистами бывают (иногда). В известном эвфемизированном смысле, низший сегмент мiра прекрасного, «цивилизация» моды — пережиток модерна сродни современным модификациям оккультизма и конспирологии. Более того, для «счастливых обладателей» археомодерновой, в некоторых ареалах — уже постмодерновой каши во всех ста головах гидры-коллектива, модные брэнды — натуральное отрицательное сакральное, вопреки все заверениям и сертификатам сугубо светской политэкономии.

Ремарка: Согласно Гаю Юлию Гигину у Лернейской Гидры было девять голов, Палефат в книге "О невероятном" пишет о 50-ти, Диодор Сицилийский в "Исторической библиотеке IV 11, 5-6" насчитывает сотню.

В принципе, самое время, точнее, residui его, подключать интуицию, - замечая, что таковой не за что ухватиться на «заболоченном кладбище» современной метрополии — интуиция, в отличие от съедобных, но всё равно дурного вкуса (и запаха) сорняков произрастает в тепличных условиях информационной лаборатории, где у индивидуума есть метод и средства выскользнуть из плотного переплёта конвейерных серий, предпочитать одно - иному, или иное — моническому «чему-либо вообще». Для сооружения этого заповедника вкуса следует основательно потрудиться и уже в начальный период этой работы возникнет резонный вопрос: а стоит ли? Не лучше ли быть всеядным, а ещё лучше — падальщиком, тем более, что зоологически и этологически человек и есть некрофаг; тем временем, как в эпоху модерна его статус следует расценивать как паразитарный. Короче говоря, это побочная ветвь наших исследований, - чем ближе мы к моде в завершённом эйдосе и смысле этого слова, тем ближе негативной антропологии, постулирующей ἀνθρωποποιΐα [творение, оформление человека] в почти неогностическом аспекте — существа под общим заголовком «люди» появились буквально вчера, и не надо их тут своей постантропологией распугивать. Узурпаторы-самозванцы и есть всамделишние человеки, в том числе в силу успехов тайного искусства протезирования, чёрно-магической гигиены, эзотерической косметологии и пластической хирургии.

Любопытно, что будет третьим вектором наших изысканий, в дальнейшем, - на этих же основаниях художников, отличившихся своеобразным эстетическим этатизмом, - Александра Дейнеку или Беляева-Гиновта, нашего современника, уличают в «фашизме». Вышеупомянутым счастливым обладателям неприятен сам факт, что окружающее их «замусоренное», чтобы не сказать сильней, пространство разнообразят аллюзии к идеалу, эталону, совершенству, - к тому, что не врисовывается нагромождение щепоток, клочков, обрезков, прочих руинированых тел и вещей.

И вообще -
Всё что не анархия то — фашизм
но ты хочешь быть фюрером
я хочу быть фюрером
мы все хотим быть фюрером.

[*] Типичное предписание, - «Красный, оранжевый, розовый и синий, а также красный etc. и зелёный — плохое сочетание цветов. Особенно, когда синие и зелёные оттенки оказываются снизу, по линии или ниже талии, - будь то узкая юбка, пояс (аксессуар) или брюки. Приемлемое сочетание — красный, чем темнее, тем лучше, но ни в коем случае не оранжевый, с фиолетовым, причём тоже размещаемым «внизу по вертикали».

вот такой подиум

Тὸ ἀποδιδράσκοντα μέ δύνασθαι ἀποδρᾶναι

2011-07-27T04:54:00.002+12:00

Привет, например. Продолжаем предыдущий монолог о бесперспективности.

Точнее, продолжим наши не особо темперированные смотрины статических изображений. На этот раз мы предлагаем взглянуть на кухонную и прочую утварь, - что можно истолковать и как “нечто при твари”, и как “пре-тварное”, средство претворения. Второй вариант нам нравится больше, хотя этимологически он в корне ошибочен, тем не менее…
Возьмёмся обеими руками (потому что “ἀμφορεύς” – сосуд с двумя ручками) за этот, например, сосуд из пиндостанского музея “Metropolitan” (NY). Восьмой век до нашей эры, довольно крупная, наверняка вмещающая не менее таланта (26,08 кг) оливкового масла или вина [не кагор], и, да – на ней свастика есть (см. увеличенную фоту, у горлышка слева). К подобным питейным гигантам, - что [пра]логично, - прилагаются сосуды помельче, но не следует с наскоку думать, что сразу – индивидуального пользования.

Например, аттическому столу были известны «мастосы»; μαστός [μασθός] – в букв. переводе как и «бугорок, маленький холм», так и «женская грудь» в единственном числе, проще говоря, сиська. Их особенностью, помимо специфической формы, было то, что поставить его нельзя было поставить обратно на стол, не опорожнив до дна, - у мастосов, что крупных, что малых, не было основания, как у амфоры или пиалы. Мастос передавали из рук в руки поочерёдно, или по кругу, что подразумевало – хозяева и гости от одной мамки кормятся и никакой ксенофобии. Аналогичная «судьба» ждала все среднего объёма сосуды, - sic, существует гипотеза, что двухцветный кубок был изготовлен в честь победы Константина над Лицинием и передавался из рук в руки вакхантами при дионисийских возлияниях; жреческие и воинские [со]общества унаследовали от архаиков своеобразный [инициатический] хозяйственный коллективизм, - пить и есть из общих посудин, и никто не уйдёт голодным (и трезвым) кроме разжалованных в посудомойки.

В данной ретроспективе мы концентрируемся вот на чём: в большинстве археологических открытий все крупные артефакты, не только в силу физических закономерностей сохранившихся лучше, выгодно отличаются от мелких, взаимозаменяемых не только из утилитарных соображений. На крупной утвари мы находим превосходные образцы традиционной графики, живописи и других прикладных искусств, в то время, как осколки мелких керамических поделок, мизерные, гнутые и обшарпанные медные, бронзовые и даже благородно-металлические изделия отличаются очень «общим» характером. В (/ на) них мы находим банальный и грубый декоративный орнамент, - очевидно, наспех сделанной работы; кружочки вмятинами, штришки, будто царапины гвоздём и никакого очарования преданий старины глубокой.

Дело, естественно, не только в том, что архаики предпочитали монументальные формы, и ни в коем случае не в техническом аспекте; утварь выражала функционал владельца дома. Точнее, обязательным, императивным условием респектабельности домохозяев были не только сугубо количественные атрибуты, такие, как суммарный запас драгметаллов, число голов крупного рогатого скота и безрогого, непарнокопытного а также двуногого (без копыт), и так далее и тому подобное; локализованным достоянием рабовладельческой республики, царства ли, тимократии ли, была символика. Та самая, которой на разные лады слагали оды Фулканелли, Юнг, Элиаде, Лосев и другие замечательные люди.

И основополагающим свойством этой символики является вращательная динамика. Круговорот, спираль, центробежное движение, - парадоксально возвращающееся к центру, подобно тому, как переходящее знамя ритуальная Чаша, обойдя несколько раз вокруг священного для каждого архаика очага, возвращалась обратно на «домашний алтарь», окружённой менее почтенными «домочадцами». Вращение сосуда вокруг своей оси тождественно переживанию события вновь и вновь, - покуда Традицией гарантирована манифестация индивида. Особый интерес представляет в данной ретроспективе семью шагами за горизонт «амфора-билингва» [чёрная сторона и красная], иллюстрирующая трансформацию художественной традиции, как повторения™; чуждые с некоторых пор роды воссоединялись друг с другом за праздничным столом. Надобно заметить, что дихотомия ноктюрн vs. диурн, с фундаментальным различием копуляций с либидозным пронзанием, барахтания эмбриона в чреве с постуральным рефлексом микро~ и макро-космического вращения почти не касается, эта динамика идёт с высот, если угодно, из недр дочеловеческой генеалогии, и угасает вместе с проявлением драматического ноктюрна. Вместе тем, рождение, сезонные [календарные] пиры, состязания и похоронные обряды имели общую этимологию, - насколько хватало «терпения» манифестации архаики. "Именно поэтому близкие и стремятся "правильно" выполнить все предписания традиционного похоронного обряда (само понятие "правильности" является не внешним, над обрядом находящимся и его контролирующим критерием, но внутренней мерой: "правильность" сама как бы следует из ритуала, его самотождественности, определяемой его причастностью прецеденту, перворитуалу)".- пишет В. Н. Топоров в книге "Исследования в области балто-славянской духовной культуры: (Погребальный обряд)". М., 1990, с. 12-47; исследователь отмечает также, что упомянутый перворитуал апеллирует к началам претворённого / тварного мира, зародившегося в борьбе противоположностей: двух (четырёх взаимпорождающих стихий), женского с мужским, ночи и дня, старших с младшими, натуралов с гомосеками и т.д.

Понимать это возможно так, - Хайдеггер в “Пармениде” прямо, уже никак не косвенно, обвиняет римлян в том, что эллинская культура и цивилизация стала их экспансивными усилиями чересчур юридической и государственнической, почти идентичной самому имперскому Риму; мы, - то есть читатели всяческих фрагментов “Тὰ Προοπτικά” [Гераклит в пересказе Диогена Лаэртского] и “Пροοίμιον” [Парменид, примерно там же] понимаем сказания, наставления и прочие инструктивные записки на восковых пинаксах (не путать с «пинусами») исключительно по-латински, по-романски, и “Άλαλή, Ἀττική!” звучит для исправно слышавшего Вагнера и Гитлера уха словно “Deutschland über alles!”. Кстати, это их «Алале!» в близком родстве с “ἄελλα” – быстрым вращением, вихрем, ураганом, - а не с чем-то “аль~”. Помимо антропологического правдоподобия, - реалистичных портретов императоров и вельмож в Риме и подконтрольных областях было не меньше, чем «лениных» с кепкой и без в советской метрополии, - всё чаще и интенсивнее выдавливающего символику, в романской культуре пестовалась буквальная, диурнически пронзительная, очевидная невооружённому глазу параллель; человеческие, слишком человеческие переживания события преподносились как безусловно уникальные, неповторимые и вообще. И только в позднейшие времена, в эпоху перенаселения ландшафтов с принудительно гуманизацией пространств, возникает якобы постмодернстская идея, что лик человеческий – мало того, что репрезентативная фикция, ещё и сомнительная ценность, сродни черепку с растительным или геометрическим орнаментом; ср. возмущению знакомого дипломированного скульптора из АЖВиЗ, “портрет эпохи, хуёмоё, мы этого Каракаллу на черкизовском рынке видели, адидасом китайским торгует”. Художественный канон превращается в подобие ученического конспекта с урока чистописания, где минускульная строка с банальностью вроде “non scholae, sed vitae discimus” повторяется в линейной перспективе, «от корки до корки».

Пергамский алтарь, - некогда чуть не ставший одним из чудес света, изображает гигантомахию [Гιγαντo-μαχια], событие, сравнимое по «зрелищности», если применять воображение с Умом, с каким-нибудь маго-приключенческим образцом дальневосточной азиатской поп-культуры. Между тем, отображаемая с гротескной эквилибристикой вражда стихий (небесных с хтоническими) свидетельствует, вероятно, о вполне реальных событиях геологического и геополитического порядка – землетрясениях, извержениях вулкана (атака Гефеста), метеоритных дождях ночью (факелы Гекаты) и всём прочим:

Дионис своим тирсом (tentacle rape плющом прилагается) убил Эврита, Геката сожгла своими факелами сына Геи Клития, Гефест убил Миманта, опорожнив на него чан с магмой (архаический вариант – с расплавленной бронзой). Энкелад дезертировал, но Афина сбросила на него Сицилию, а потом сразила гиганта Палланта (весьма либидозно - копьём), а его кожу натянула на щит. Посейдон обрушил на Полибота остров Нисирос, входящий в состав Додеканских островов, что рядом с островом Кос. Гермес хитро, через шлем Аида (остаётся гадать, как), убил Ипполита. Мойры, тогда ещё тождественные Эриниям, применили бронзовые булавы на Агрия и Фоанта. Аполлон переехал Эфиальта колесницей, отчего гигант внезапно заболел и помер.

Пергамский алтарь, воздвигнутый, скорее всего, чествованием победы римлян под водительством Антиоха III над галатами в 184 г. до н. э., или же в честь победы Эвмена II над ними же в 166 г. до н.э, не оставляет «камня на камне» от былой эллинской φαντασιαστικόν. Характерно, что у большинства так называемых скульптурных памятников отколоты, в первую очередь, лица – чуткие к иному варвары опознавали в этих тщательно высеченных и полированных лицах противоестественных, небогоугодный реализм; христианский иконоклазм приложил тяжкую руку с другой стороны, - как закономерное продолжение инволюции эстетики. Правда, раннее средневековье своеобразно исправило эту «оплошность», но об этом мы расскажем в следующий раз, в контексте эссе по романской и готической скульптуре.

Пῶς οὖν τις αὐτὰ διαλαβὼν ὀρθῶς κρινεῖ

2011-06-08T02:39:00.007+12:00

Потом поросёнок Пётр сел на стул
и стал думать о боли и смерти…
Один из фанфиков по мотивам книги Л. Петрушевской.

В виду того, что большинство людей «страдают» парциальной асимметрией головного мозга, смотрят аниме мугичкой и вообще всякий стыд и страх потеряли, удерживать семантическое неравновесие становится всё сложнее. Семантическое неравновесие – что-то вроде сертификации, когда существо ориентировочно (в пространственном аспекте) знает и понимает, что оцениваемые им категории не равны, не самотождественны, не могут быть сравнимы, не имеют полярных противоположностей. В настоящее время достаточно разделительного союза, чтобы началось скорбное и неполезное делание релятивизма, в перспективе, точнее – бесперспективности, потому что дизъюкция импликацией втискивает в одну из оцениваемых категорий или сущностей стандартный набор атрибутов и свойств иного.
Правда, оговоримся, - перечисляемые свойства и атрибуты, допустим, смерти, репрезентуются так, чтобы «догадаться» о противоестественном характере их довольно затруднительно. Нормированное со-знание всё равно вытеснит ассоциативные «частные случаи», подобно тому, как изоляция когнитивных составляющих препятствует травматическому опыту «со всеми вытекающими» вопреки внешним условиям.

Об этой репрезентации мы и намерены «поговорить», а конкретнее, о её бесперспективности в буквальном смысле слова, на примере художественных моделей воспроизведения процесса и результата. Читая пространное эссе Кристиана Л. Харта Ниббрига “Эстетика Смерти”, мы не могли не заметить, что по мере удаления от традиционной иконографии, где т.н. «глубина» - воображаемый горизонт, на котором про-исходят таинственные (сакральные) события, в том числе ритуалы, умирание и смерти, напоминание о неотвратимости, необратимости смерти [momento mori] преобразуются в центральную группу персонификаций и, собственно, сюжет картины. Ниббриг отмечает, что уже в позднее-средневековой живописи, в частности, у Питера Брейгеля старшего [Pieter Bruegel de Oude] в известной работе “Падение Икара” (1558) кульминация отодвигается на второй план, - "Икар тонет в море, но никому нет никакого дела до героя - пахарь продолжает идти за плугом, пастух лениво смотрит в небо, и Солнце вершит свой вечный бег по кругу". Объём в картине конденсируется в фигурах, олицетворяющих непреходящую витальность – земледельцах, их домашней живности, самой природе. Торчащая из волн нога Икара, всплеск от падения (снизу справа) почти не привлекает внимания, - не более, чем комический элемент.

В контрасте с тем, на другом, практически общеизвестном полотне, “Триумф Смерти”, происходящее занимает всю «горизонтальную плоскость», но, если присмотреться, картина тщательно подразделена на отдельные, связанные тематикой сюжеты – разительного сходства с эллинской вазописью и барельефами. Вся череда панорам подразумевает, что её будут рассматривать слева направо, снизу вверху, напр., - от тощей кобылы, тягающая телегу нагруженную черепами до весёлого мертвеца, подносящего к праздничному столу чьи-то останки. Раз уж Смерти – триумф, практически все фигуры, будь они без мгновения трупами или давно истлевшим телами, напоминают картонных паяцев, выстроенных рядами по горизонтали, один за другим. Парадоксально дальний план оказывается более объёмным, за счёт полчищ «зомби», сходящих с ковчега на берег и вступающих в схватку с остатками воинства живых; это наиболее «реалистичная» для современной оптики сцена, манифестирующая дословно – дальше всё будет ещё хуже.

Кстати, Брейгелю старшему, как и другим фламандским художникам XV-XVI вв., было присуще изображать толпу выстроенной по неровной шеренге, - эффект иллюстрации идеально подходил к тому, чем сопровождался просмотр в контексте обыденных занятий индивида того времени: со слушанием проповедей или чтением сочинений схоластов. К слову о том, что креационизм наносит страшный удар по пространству, - не только в деструктивном аспекте, сколько – прямой, не косвенной угрозой; пространство таит в себе эссенцию смерти. Глубину пространства не следует путать с объёмом, воспроизведённой телесностью, - вторая у многих художников «заглушает» ужасающий неизвестностью или, напротив, очевидной угрозой, на примере вышеупомянутого Торжества.
На символическом уровне устрашение случается даже действенней, чем на живописной пестроте. На гравюре “Осёл в школе” (тоже Брейгель ст.) в зарешёченное оконце выглядывает чьё-то [демоническое, и, вероятно, женское] лицо, - из тайной, тёмной комнаты, где, видимо, собрался контринициатический «школярский орден».
Можно ещё долго и подробно интерпретировать отдельные элементы картины и её целостность, но в данный момент нас интересует одно, - скрытие.

В методике письма (маслом и кистью, резцом, пером) и просмотра заключается фундаментальное различие с живописью возрождения, будто равномерно распределившего глубину по всему пространству. Эпизод умирания, «фрагмент» молниеносной, одновременно ускользающей и захватывающей смерти выводится на первый план, затмевая собой ландшафт и антураж. Канонический пример: смерть св. Себастьяна в живописи, “Florentine Pietà” в скульптуре, и много чего ещё. Телесность на символическом же уровне борется со смертностью «в открытую»; на наших глазах происходит эвфемизация смерти и умирания, которую не удалось воплотить ни дородным дворянкам, ни пышнотелым крестьянам Брейгеля.
Академической живопись XVII-XVIII вв. привнесла в панораму эвфемизмов ещё один психологический элемент, - патологический интерес «ко всему этому»; аркадийские пастухи Пуссена с искренним любопытством рассматривают могильник, - упоминает вскользь Ниббриг. Современное гуманитарное мышление тут же проводит размягчённую, сжиженную параллель, - эвона как было раньше, и смерти не знали, святая простота, священная наивность. Если учесть, что художественные школы были отражением-кондесатом мысли лучших умов времени, - на что недвусмысленно указывает Ниббриг, - отсюда, а не из т.н. классики философии берётся необычайно приятная, рафинированная и слащавая «легенда» о милосердном~миловидном Танатосе [Психопомпе]; труп-де = усопший, просто спящий, смерть = просто сон.

На самом же деле эвфемизированная эйдетика смерти проявляется не раньше XVI столетия, с отожествлением «языческой» и христианской символики в европейском искусстве. Средневековые, «слабообразованные» художники, не знакомые ни с археологией, ни с реставрацией, как будто понимали, что между двумя антропологическими вехами, - до и после рождества, высится фортификация абсолютного предела, креационистская граница между [единичным] Сущим и Ничто. Перспектива должна ужасать, она должна отталкивать и вместе с тем, обладать строгими контурами предопределённого, неизбежного.
Далее нас и вас, как бы между прочим, может заинтересовать, что происходило в России. И мы находим, что эвфемизация смерти в Отечестве моём, чей дым приятен (избавляет от прижизненных мук и пожизненных дел) была и есть типически подражательной процедурой, которой оказывала сопротивление как и более отвратительная витальность, так и христианская танатология. О последней, по-видимому, с наибольшей благодарностью (благодатная же тема) писал Василий Васильевич Розанов в циклах “Тёмный лик” и “Во дворе язычников” (во второй особого внимания заслуживает эссе “Как святой Стефан порубил "прокудливую берёзу" и как началось на Руси пьянство”).

Релевантная цитата:

На рисунке, под которым стоит подпись: «Св. Стефан порубил прокудливую березу», весь фон ее залит золотом; т. е. там, где мы на обычных натуральных картинах видим перспективу, небо и воздух, положен золотой лист. И картинка, все фигуры ее, сцена ее нарисованы, собственно, на золотом или позолоченном грунте. Вы не знаете, этот великолепный византийский фон: что в Венеции ее незабываемые мозаики, то в Византии ее знаменитые позолоты. Секрет, конечно, лежит в размещении ее, в тоне ее, в оттенках ее: более бледном или более темном, вероятно, в гармонии с красками, положенными в самый рисунок. В Москве, молясь в университетской церкви, я, бывало, не могу оторвать глаз от большой, аршина в 1,5 – 2 длиной, иконы, где изображена стоящею одна из великомучениц, вот тоже на этом золотом фоне. И совсем на днях мне была исполнена икона Божьей Матери «Нерушимая Стена», написанная в учебной мастерской комитета иконописи в селе Палехе (Владимирской губ.) на том же золотом фоне.

Давно я в душе, в сердце враждебен этим золотым фонам; а увидишь – и что-то скажется в душе, и вот закажешь, деньги заплатишь, т. е., значит, действительно обаятельно: ибо денег во всяком случае за «не нравится» не заплатишь. Многозначаща эта обаятельность вещей, не зависимая от их утилитарности, и даже, как в данном случае, противоречащая всему «строю убеждений» и переборающая его. Мне эти «обаятельности», раскиданные там и здесь, в жизни давно кажутся гораздо более таинственными и до известной степени полными духов и «духовности», чем те маленькие и глуповатые «духи», похожие на шутов, с которыми беседуют гг. спириты, оккультисты и вообще мудрецы патологической школы. Ибо эти таинственности вполне здоровы, захватили огромные области цивилизации и постоянно покоряют и обольщают наш вкус. Вот и эти «позолоты», как и вообще вся Византия, мне представляются магическим очарованием, пропитанным сладкою ядовитостью, которой и подчинился наш русский народ, а вовсе он не подчинился нагорной проповеди, «миротворцам», «миролюбцам» и проч., что очень хорошо, совершенно ясно, но не содержит в себе ничего таинственного и никакой загадки; а потому не содержит, в собственном смысле, и обаяния. А история, безропотно почти, построена на «обаяниях»… Золотые фоны я потому не люблю и, наконец, ненавижу, что где же тут небо и воздух?! Они выкинуты!! Ужасно, чудовищно, нагло, бессовестно: Византия или византийский строй церкви взял и вышвырнул за порог от себя натуральное небо, естественный воздух, и солнце, и звезды, все. «Не надо»… Кому не надо? – «Мне, церкви». – А народу? – «Все равно. Мне не надо». И заволок все этим золотым фоном: ну, который великолепием на глаз, конечно, лучше каких-то сереньких облаков, дня с дождичком и вообще всего «нашего», «земного», хотя иконописцу он и стоит всего две копейки, и наводит он это «золотое небо» для русских деревень и сел…

Памфлеты Розанова, конечно, напоминают боязливый лепет очень среднего человечка, которому для полного счастья не хватает этого всего, как у Хлебникова: “Мне мало надо! / Краюшку хлеба / И капля молока. / Да это небо, / Да эти облака!”. В европейских музеях, упомянутых в другой его книге, “Иная земля, иное небо” ему аналогичным образом «не хватает воздуха», - кислородное голодание в данном случае можно расценить как дефицит витальности, субстанциональной жизни. Вообще, все претензии Розанова к искусству этим и ограничиваются, - архаическое, если угодно, археомодерновое τό πάν повсеместно вытеснено противоестественным, антропологически в т.ч. значительным настолько, что «ничтожному смертному», стенающему и убогому представляется нечеловеческим. Дихотомия врастает корнями ещё глубже: идеальным зрелищем для у-богого, сравнительно приближённого к богам (то есть при виде даже симулякра таковых дышащего неровно, падающего навзничь, суча ручками, дрыгая ножками и моля о пощаде) – собственно, идиллия; пасторальный ландшафт, весь покрытый зеленью, абсолютно весь, обласканные солнцем и луной улыбчивые благочестивые пейзане и чуточку того, чем Георгий “Трус” Вицин в фильме “Операция Ы” на измайловском рынке торговал – фарфоровые кисы, русалочьи сиськи в камышах и прочие «средства от ревматизьма». Всё это, разумеется, мило-забавно, минуя натуральную кровожадность традиционных профанов, - тех самых улыбчивых сельчан, убивающих не со зла, под трогательным предлогом естественного отбора (инициация = смерть более надёжная, натуральная, чем биологическая; тем самым, гарантирующая возрождение); русалочью любовь можно эмулировать мастурбацией (петтингом, сексом, в т.ч. однополым) под водой – так, чтобы оргазм совпал с полным заполнением жидкостью лёгких, ~~а ёкай Чен ест людей!!~~, словом, витальности дан асимметричный ответ, возразить которому креационисту нечем, тем более, что порочащее связи с благородными существами избавили его от участи быть спасённым апостериорно.

На этом минорном аккорде мы закрываем тему, не насовсем, но около того, и считаем дальнейшие рефлексии бесперспективными.
Но продолжение, всё-таки, следует. Когда-нибудь...

'Eνταῦθα πολλης φυλακῆς ἔργον

2011-04-30T07:59:00.000+12:00

Начну с самого неинтересного, то есть, с ἐπινύκτια ξύμφορον. Ноктюрн заинтересован в дискретной топике, в пространствах, дробимых под собственные нужды. Раз мы начали говорить о Дионисе, уместна аналогия с пасекой. Она должна быть на лугу, где разнообразных лютиков~фиалок, а также кормового клевера достаточно. Не имеет смысла содержать один улей по принципу «каждый в своём уголке», - пчёлы редко путают улья, но им нужен сравнительно большой ареал, причём, хорошо освещённый. Почва истощается даже при усердных мелиорационных работах, растения перестают цвести, остаётся одна сорная пожухлая трава, - пасека или угасает, или переносится на другой луг. Если он слишком далеко, с ним кочует всё поселение, зависимое не только от мёда, - истощение одного луга знаменует собой дефицит прочих ресурсов.

Ноктюрн образуется там, где «теснота» мелких племён не способствовала столкновению хозяйственных интересов, и в оседлой жизни, и в кочевой. Диурн же возрос на базисе «большому народу – больше пространства». Даже если количественно народ как раз невелик, зато на одного охотника приходятся необъятные угодья. Рано или поздно, но – неизменно, «господин неба и земли» сталкивался или с инородным, иным, или подобием себе, - тоже враждебным.
Наталкиваясь на другие, оседлые или также кочующие племена, «ноктюрнальные поселенцы» сперва пробуют ужиться мирно, - порой давши себя «завоевать», с недалёкой перспективой «разложения» оккупантов изнутри. Так напр., китайцы «переваривали» монголов, каковые все были тэнгрианами, то есть исповедали солярный культ и кочевали под началом Неба-Отца. А вот скифы, как позже – «не христианизованные» славяне, вступали в конфликт под явной угрозой потери идентичности, не находя у врага ничего «своего», никаких общих интересов, или, скажем так, - «достойного снисхождения». В истории татаро-монгольского ига диурнические тенденции уже сцеплены с ноктюрнальными, что позволило русской культуре и государственности чередовать ассимиляционные периоды, впитывая «панмонголизм» и «периоды ксенофобии» с борьбой за автаркию, которая одним была остро необходима, а другие могли обойтись без неё.

Немного опережая последовательность изложения: что есть пролегомены монотеоса? Это не только прямое следствие креационизма, сотворившего из ничто, даже не из самоё себя и потому не нуждающегося в приумножении сущностей-функционалов. Начала монотеоса в механизме теологической компенсаторики, который ныне называют «дистрибутивными моделями культур». Причём заимствование происходит в прикладной области религии, - sic, многие неоплатоники, что из Рима, что из Константинополя, что из Александрии, принимали христианство и даже церковный сан потому, что христианские доктрины в момент сняли большую часть диалектических проблем, силлогизмы и апории отмирающих эллинских и других политеистических культов. Решать задачи и так уже без пары лет трупа почти никто не намеревался; были, тем не менее, попытки реанимировать перестающий конвульсировать «корпус», - чем занимался Ямвлих Халкидский, но подобные “Египетским мистериям” труды проходили практически незамеченными.
Потому что пришло время непритязательного, οἱ ἀγελαῖοι [средненького] аристотелизма, который удачно лёг в фундамент монотеистического догмата, наряду с верой и кенозисом. Заметили уже, вероятно, что обращающийся с расспросами к Ямвлиху божественному Порфирий Тирский, он же Малх, автор введения к “Органону” Аристотеля, откровенно тупит, как бы пытаясь в контексте надменных ответов на невнятные вопросы найти зазор между теургической и мантической практикой [оракулов] и теолого-теоретическим конструктом.
То же случалось ранее с Митрой и некоторыми египетскими божествами, - «на Родине» они довольствовались скромными ролями «шестерёнок мироздания», - зато, попав в ареал с подряхлевшими, немощными местными богами, тут же возводились в ранг универсалий, и принимались «оболванивать» изголодавшихся по настоящему Богу. Конечно, оболванивание было целиком инициативой вырождающегося жречества, но – показательно, что деградация осуществлялась именем ещё как ведомого, инородного бога.

Жан Парвулеско пишет, что всё, приближаясь к истине [началам] – раздваивается. Мы переформулируем высказывание, - всё, что близиться к началу, исходя из конкретной ситуации [точки пересечения, - оптики, дискурса, парадигмы] распадается на две ассиметричные, но равные по количественному объёму, части. Предположим, что диурн – это круг или ἁψίς [ἀ - префикс отрицания, ψιάς – капля, брызги; ψῑχός - кроха, частица; получаем «не частное», «целое»], диск, - статуарный, солнечный. А ноктюрн - это эллипс, или διχότομος, буквально «рассечённый пополам», полумесяц. Мы не видим его полноты большую часть времени, потенциально – вопреки полнолунию, частному случаю, не знаем, что луна – тоже круг. Тем более, что традиция предписывает в символике изображать именно☽, а не что-то другое.

С мифологемами, как ни странно, немногим сложнее – конфликт Диурна с Ноктюрном нам виден целиком, а внутри Ноктюрна в частности всё происходит на едва уловимой границе между частично видимым и невидимым совсем. Подчеркнём, что конфронтация Ареса, а также Аполлона с Дионисом более важна, - как между «прежним» и «новым»; потому что их поляризация неизбежна. Как мы расскажем ниже, это противостояние диурна с очевидными, волевыми мотивациями с рудиментами «ночного» матриархата, в парадигмальном аспекте, в том числе с позиции мужчины «не хотящим ничего» и желающим «всё сразу». Довольствующегося малым, не желающим вступать в бессмысленное для него сражение и сознательным агрессором. Ассимилируемые матриархальные элементы в диурне становятся основами гинекократии; примечательно, что женские мифологемы при этом, хотя и отодвигаются на второй~третий план, приобретают откровенно зловещие, деструктивные черты. Пример тому, - Гера против всех прочих, как правило, титанид; в её фигуре, одной из центральных для драматического ноктюрна, слишком мало женственности, как таковой, и слишком много персонифицированной власти. Социализация, как также заметно в этом ряду, следует за мифом по пятам (во времени, текущем из будущего в прошлое, а не наоборот); миф в диурнической редакции зеркально, безо всяких искажений, отражает [дублируя] закон, договорный или навязанный. Как и полагается в случае с отражением, закон в документальной форме отображает миф. Становящаяся экономически основанной моногамия, напр., подстёгивает ревность Геры, - гомеровский гимн рисует рождение Тифона от неё и Тартара в порядке «мести» Зевсу за измену с Алкменой. Кстати, Геракл позже сноровисто истребит порождённую Тифоном нечисть, оставив потомкам триаду - Сфинкса, Химеры и Кербера (последнего посадил на цепь и жёсткую диету).
«Диктатура» Геры влияет на ситуацию τὸ ὅλον, тем временем, как локализованные «схватки», такие, как «случай на охоте» Актеона, - экстраполяция общего конфликта, эскалация отталкивающей двойственности, усматриваемой диурном всюду, включая совершенно неизвестную ему топику. Отдельно приметим, что локальные, ситуативные эксцессы полюбились гетеродоксам и [ок]культистам предпоследних времён, Клоссовскому, например; но их развитие относится уже к тотализованным дихотомиям, когда богов одной иерархии непременно надо «стравить», чтобы в живых остался только один. Тот, кто придёт на гвалт побоища, будет сильнее обоих.

В случае с амазонками мы получаем экстремальную версию женского союза против мужчин, как таковых, а не против тех в особенности, кто мыслит категориями диурна или ноктюрна. Амазонки находились под началом Артемиды; лунная атрибуция которой, не равнозначная элиминации мужского во всём разнообразии проявлений, имела смысл только в тех лакунах / ареалах, где присутствовал и её «ясноликий брат», Аполлон. К слову, дети Лато многими мифологами считаются близнецами, иными словами, это не изначально поляризованные Сущности, но те, кого раздвинула в диаметрально противоположные пределы парадигма, «судьба-злодейка». На это указывают анонимные локализации, перечисленные псевдо-Аполлодором, согласно одним из которых Аполлон из братской ревности подстраивает смерть Ориона; это такой божественно-смертоносный возглас – «так не доставайся же ты никому!». Отнюдь не патриархально настроенный Гигин в своей мифологической “Астрономии” пишет, что скорпиона, отравившего Ориона, подослала Гея, ненавидевшая сыновей Посейдона, равно как и вольных стрелков, Артемида же, из уважения к соратнику, вознесла Ориона на звёздное небо.

Гетеродоксальность мифа зачиналась и развивалась повсеместно, кроме побережья Чёрного моря, при реке Фермодонт и близ реки Ирис, где царила Артемида Эфесская. Это своего рода филиал месопотамийского междуречья, рудимент культа Астарты с искусственным андрогинизмом не для одних только мужчин [ритуальная кастрация], тем более, что буквальный же перевод слова ἀμαζόνες означает «безгрудых». Известен пересказ Вячеслава Иванова малоизвестных источников – “Далее, он [Павсаний] ссылается на Эсхилово свидетельство об Артемиде как о дочери не Лато, а Деметры <…> Итак, в Аркадии древнейшая, доаполлоновская, хтоническая Артемида была неким образом связана с титанами. Следовательно, в забытом пласте стародавнего мифотворчества должен был связываться с ними и ее исконный мужской страстной коррелят, — что приводит нас к преданиям Ахайи. Титаны — свирепые оргиастические служители женского хтонического божества” – пишет он в 6-й главе "Первородный грех по учению орфиков; их антропология" своей самой важной книги.

N.B. ibidem - Итак, орфики, сводя оргиастические обряды жертвенного растерзания к этиологическому прототипу священной легенды, особенно отметили и использовали предания о титанах. Далее, они придали Загрею-охотнику облик младенца и отожествили его с Дионисом, сыном Персефоны. Если Загрей — Дионис, он естественно приемлет образ младенца; но был ли узнан Дионис в личине ловчего Загрея раньше орфиков?

А ещё любой женский союз против QB.

Оставим в стороне ивановскую суженную интерпретацию матриархата и титанизма. Обратившись к мифу, проследим параллели: 1. Артемида и Загрей (отожествляемый ещё Гераклитом с владыкой подземного царства, Аидом) стоят в одном ряду хтонической иерархии, с первородным единством титанов; 2. их пути расходятся по мере того, как «ассортимент» эллинского пантеона обогащается автаркическими, всё более отдаляющимися от первичной почвенности мифологемами. В не слишком далёкой ретроспективе от начал мы крупно попадаем на дилемму, - «мужественный» ноктюрн, миф о Дионисе, которому предшествовал Загрей, или был оргиастическим, как выразился бы Элиаде, экстатическим с самого начала; иными словами, - амбивалентным и для мужского, и для женского начал. Или от очевидной, более того, сразу означенной дихотомии заимствует, для самосохранения ли, эстетики ради ли, женскую стратегию во враждебном окружении, - «прикинуться мужественной женщиной или женственным мужчиной». Первый вариант предпочтительней, как бы мы ни относились к титанам.
В чистом диурне подобная мимикрия исключается функционалом, но в смешанных режимах срабатывает обратный импульс: такое, ассимилированное иное не может быть враждебным, как не может быть «конченно» дружественным. Оно изощрённо, изящно коварное, и ко всему прочему - неизбежное. Совместимые не-вражда и не-дружественность гораздо ближе к универсалии, чем что-либо одно, или противоречивое принуждённое «вместе».
Итого: в панораме деградации экстатика модусов «ночной [то есть скрытный] охотник, ловчий» и «собиратель-земледелец, затем – кочевник», бывшие некогда одним, примордиальной универсалией [ср. гимну Алкмеониды, обращающемуся к Земле-матери и Серповому, - имя происходит от слова ζάγκλον, с призывом: «Гея-владычица! Ты, о, Загрей, из богов высочайший»], расходятся диаметрально в силу вмешательства извне, - как это случалось при столкновении с «дневным» племенем. Аполлон ссорит не свою «старшую» сестру с Дионисом, охотника-агрессора с осторожным ловцом; к слову, большая часть источников рисует монументальное полотно с откровенно геноцидальными сюжетами, - Артемида превращает охоту в масштабную бойню. Важно заметить, что агрессия Артемиды практически идентична импульсивной злобе Геры, угрожающей истребить [население городов]; ахейцев, если оные не захотят продолжить осаду Илиона. Актеона именно загоняют, что означает – в царской охоте участвует «целая толпа», по сравнению с бесчинствами которой вакхналия, свершающаяся в чётные года – “невинная шалость”.

Ремарка. Есть такой скверный «обычай» уличать эллинов, особенно буйных беотийцев и аркадиан, в экстремально неэргономичном расходе ресурсов. Гомер упоминает одну из первых гекатомб, - ἑκατόμβη ἡ <βοῦς, ἀρνίον>, т.е. "жертвоприношение из ста быков / ягнят". Это не означает, что в мистериальном порядке было сожжено около 120-ти тонн свежего мяса. Заметим, что подобные масштабные траты всегда предшествовали осуществлению события, - у Гомера массовое жертвоприношение свершается в Аргосе, аккурат перед началом сами понимаете какой военной кампании. Что не косвенно, но прямо указывает, ахейские цари перед длительным походом кормили свои дружины, тем не менее, πάντοθεν ἄρχεσθαι μελέων - срезая со всех членов [жертвенного животного] лучшие части для божества. Пир на весь мiр, пейоратив – пожрали в три пуза, совр., - выпили на посошок, посидели на дорожку, и поплыли карать неразумных троянцев. То же самое относится к аграрным праздникам с «уничтожением урожая», - расходовался только излишек, то, чем нельзя заполнить амбары и склады виноделен, что сгниёт в ближайшие дни. И не надо нам тут Батая подсовывать.

Второе, что нам не лишне сделать, - выяснить, отдавать ли «кровожадным бабам» Ноктюрн, тем самым, окончательно став на позиции Диурна, вместе с тем, допустив, что Дионис был именно съеден титанами, и уже в «обработанном виде» воскрешён не без помощи участливых олимпийцев (диурн взял и… забрал домой). В ином случае, Великая Мать отнюдь не злонамеренно велела титанам поглотить сына, заручившись, таким образом, его возрождением. Если титаны вечны, имеет место быть экзегетика сакрального каннибализма – через поедание гарантируется достойное посмертие и реинкарнация. Сконцентрируем внимание, - поедаются только самые важные органы, мозг, сердце, печень, - что подразумевает хитрый план Афины, - похитить сердце недоеденного, «обкусанного» Диониса, чтобы он сражался с титанами на её стороне (попутно заражая ноктюрнальными «бактериями» диурн).
Чем больше удаляемся от анонимного первичного мифа, тем ожесточённей вражда сыновей матери, - друг с другом, с самими матерями, с дочерьми матерей. Уже в гомеровском эпосе «дневные» божества сражаются бок о бок с «ночными» против аналогичных им диад. Нонн Панополитанский (V век от Р.Х.) до своего крещения пишет в “Деяниях Диониса”, основываясь на гомеровских данных, что Ликург, обезумевший на почве своих воинских успехов, «жертвовал» менад и просто «подвернувшихся» Аресу. Ранее мифы о Дионисе и об Аресе почти не пересекались. Но, - позже возобладала сыновья ревность, гораздо лучше относившийся к Дионису, сыну титаниды или смертной, Зевс ненавидел Ареса, сына Геры, и говорил, что не будь тот и его отпрыском, отправил бы «тупую военщину» в Тартар. Отсюда возникает вопрос с простейшим ответом, - в ком проявляются гинекократические тенденции, возникшие из выродившего матриархата? В «рулящем» женщинами Дионисе, регулярно подвергающемуся, тем не менее, ритуальной экзекуции через отожествление с жертвой; или в Аресе, которым руководила сперва матушка, затем – Афродита, увёдшая Истребителя [ἀΐδηλος – эпитет А.] в стан троянцев, фактически, биться с матриархатом.

Кстати, о сыновьях М., - Гермес из их числа, «необыкновенный безотцовщина», воспитан преимущественно Маей-одиночкой, нимфой-титанидой (дочерью Атланта). Его функционал посланца-глашатая [κῆρυξ] указывает, что Зевс его под теми (ревность и ненависть к чужим детям Геры), или иными предлогами (клептомания, описываемая Лукианом), стремится его убрать из своего окружения, как и Гефеста за «уродство». С другой стороны, Гермес и Дионис, каждый по-своему изгнанники, были волей Отца были избавлены от принудительной вербовки в регулярную армию гинекократов. Для конструктивной вражды, систематических конфликтов, даже у изрядно обработанных суб-парадигмой мифологем не было определённых мотивов. Кроме изобретённых рапсодами и драматургами, конечно.

N.B. – рапсод не только певец, руководствующийся принципом «что увидеть – то и петь», но и секретарь мифотворцев и законодателей, «где чего услышит – в свиточек запишет». Поэты-рапсоды, к которым принадлежали и Гесиод, и Гомер, были первыми, теперь уже и последними, кто отразил социальные закономерности в аспекте мифа.

Совсем коротко о духах-поводырях.

Независимо от сущности времени, - линеарной [искусственной] или циклической [природной], оно движется из будущего в прошлое, или движимо импульсом прошлого к настоящему и далее – в будущее. В первом случае можно говорить о духовной медиации, - духи-медиаторы, пребывая и в будущем, тянут человека обратно, где он может воссоединиться со своим первичным родом [обрести свою истинную природу], тем самым, воссоединив три категории времени в целое. Во второй модификации импульса, скорее всего, хватит только «до недавнего прошлого» относительно "нашего времени", что мы видим на примере так называемого НТП, - высокие технологии начинают обслуживать индустрию развлечений и направляют ресурсы на микроскопический комфорт, совершенство обслуживания, которое и есть контроль.

Оборонной промышленности «повезло» несколько иначе: в принципе, «морально устаревшим» оружием полувековой давности ещё можно воевать с не меньшим уcпехом, чем «наисовременными разработками», а главное, - арсеналов со времён “Холодной войны” хватит, чтобы истреблять друг друга противников массово или поодиночке ещё как минимум столетие. Пока вовсе никого не останется. Что подтверждает и череда конфликтов на Ближнем востоке, где апробируется футуристическое вооружение наряду с “архаической” стратегией «валите всех, господь отличит своих» [Папа по поводу Альбигойского похода] всеми доступными стволами. Атомная бомба, - как верно замечено Великим Кормчим, - в данной ситуации оказывается «бумажным тигром» для всех, кроме конкретных объектов устрашения. Любое государство, обладающее потенциями «обслуги», «дойной коровы», то есть являющаяся сырьевой державой, обеспечивающей свою и чужую технику, снимается с карты «возможных ударов» совершенного оружия. Крошечные Япония, позже – Сербия, не способные быть трофеями, иными словами, поддерживать импульс, приняли на себя удары максимума военной мощи, итог – Нагасаки, Хиросима и ковровые бомбардировки Косово, ликвидирующие инфраструктуру целиком в марте-апреле 1999 года.

Примечательно вот что, - Кертис Лимэй, генерал ВВС США, об интервенции НАТО с 1957 по 1975-й сказал: моим решением проблемы было бы прямо сказать им <северовьетнамскому руководству>, что они должны спрятать свои клыки и прекратить свою агрессию, иначе мы бомбёжками вернём их в каменный век [to bomb them into the stone age]. Да, безмозглый штабист выговорил то, что провозглашают ультра-традиционалисты со своим, более глубоким основанием: <избранный народ> слишком хороши для этого засранного мiра, их давно пора убить какой-нибудь особенной бомбой. Это означает, что возврат радикализуется, в своём роде, синтезируя эсхато-евразийские идеи «мы всё вернём назад» и «все сжечь!». Духи-поводыри расселились не так, как хотелось диурну, - не в тёмных углах-расщелинах, и не в сумрачных чащах джунглей (экстремально пропалываемых напалмом). Они проникли в самую сердцевину импульсивно-рефлекторной цивилизации и культуры, в порох, в тротил, в расщеплённые атомы, - безо всякой «моральной оценки» редуцирующей инвазии.

В который раз дивимся интуиции авторов Puella Magi Madoka Magika – «механический логос» Вальпургиевой Нощи [ワルプルギスの夜, Walpurgis no Yoru / Walpurgisnacht / Walpurgis Night] сверху, «мифос» - снизу. А левитирует она нестрого «вверх ногами». А фамильяры / элементали и прочая дочерняя сволочь лезет из её корпуса строго посередине.

'Eν δ΄ ἐστὴν ἡμῖν ἀργόν

2011-04-30T07:53:00.001+12:00

Раздел # раз: строгий режим бессознательного, пожизненно.

§ 1. Есть два «режима» бессознательного, которые задают параметры, характер, принципы и ритм (а также темп) культурной и социальной динамики. Мы не станем особо пояснять, в чём различие между Диурном и Ноктюрном, - подразумевая, что тут все читали “Социологию воображения” или материалы сайта консерватизм.орг, слушали лекции и вообще молодцы; если вы этого не делали, не читали и не слушали, закройте эту вкладку браузера и вообще выйдите вон, мягко говоря.

Остальные могут остаться и узнать вот что: задолго до классификации мифов, с точными определениями их социологического значения, стало очевидным, что “мифемы”, частицы мифа по Леви-Строссу, дневного, диурнического мифа, интенсивны; мифемы ноктюрна, полярно противоположно тому – экстенсивны. «Фотоны», как можно назвать элементы диурна, проникают в область «ночи» массированным потоком, - так солнце заполняет своим светом “всё”; остаются только укромные «тёмные углы», где может притаится, как бы в засаде, “примордиальная тьма”. См. рис. 1. В ту же схему можно включить множество дихотомий или бинарных оппозиций – небесное и земное (хтоническое), сухое и влажное, мужское и женское, ~~натуралов и гомосеков,~~ τέχνη и φύσις [искусственное и природное], Аполлона и Диониса, Логос и Мифос, и так далее.
Ответим на сопутствующий просмотру схемы вопрос: на кой ляд диурну «низвергаться» в стихию ноктюрна, а ноктюрну, обратно тому, подползать к вершине? Дело, разумеется, не в территориальной принадлежности, - то, что вы видите на схеме, можно затолкать в периметр крохотного посёлка или мегаполиса, в государственные масштабы и в малую группу существ.
В большинстве ситуаций, описываемых мифом, диурн следует постуральному рефлексу [рефлексу вставания = "вытягивания" во весь рост, подъёму до незримых пределов], - к чему можно отнести и сооружение вертикали, ни основания, ни вершины которой не видно. Для диурнического героя в порядке вещей «тяжко спуститься» [пример Тесея в лабиринте] и «легко взлететь» [когда Минотавр успешно выпилен]. Ноктюрн же поступает так – каждому Тесею по Минотавру, всякому Персею по Горгоне, и о сознательной, целенаправленной мести ему нечем думать. Он проникает, вползает [см. миф о Геракле, удушившем двух подосланных Герой аспидов в младенчестве] в диурн просто потому, что героические интервенты выдавливают его по каплям, по крошечкам. А то и вовсе, как нам сообщает миф об Аргонавтах – толпой нагрянули в Колхиду, кинули Ээта с его драконозубыми опричниками, вместе с сакральным похитив живой очаг ноктюрна – племянницу Кирки [Цирцеи], за что были Наказаны™.

Рис. 1.

§ 2. На пересечении дивергентных, никогда не параллельных, векторов обоюдной инвазии нарождается т.н. «драматический ноктюрн», - см. рис. 2, - сумеречная зона, где неизбежно или «спорадически» случаются локализованные конфликты, - затрудняющие проникновение чистых, элементарных частиц света и тьмы. В отношении мифов уместнее сказать, - стойхеон [στοιχεῖον], собственно, стихий, каждая из которых противопоставляется другой, но все порождают друг друга из собственных противоположностей.
Драматический ноктюрн представлен конфигурацией частично ассимилированного, акклиматизированного мифа с обоих полярных областей – диурна и мистического ноктюрна. Sic, адаптации мифа для нужд светского театра эпохи «просвещённой тирании» в Афинах V-IV вв. до н.э., Софоклом, Эсхилом и Еврипидом, - пример шаткого равновесия между мифом ноктюрнальным и диурничеким. «Орестея» в репрезентации афинских драматургов получилась логической обработкой иррационального мифа, стерилизацией, снятием эзотерического пласта. Орест и Электра идут против тирана Микен с очевидной психологической мотивацией, - жаждущими кровной мести, - обыкновенной для реалистического рассказа. Затем Еврипид «опомнился», слишком складно, недостаточно напряжённо развивается повествование, и водит типичных для мистического ноктюрна фигур – эриний. Притом, ничто не свидетельствует, что Эгисфа (убийцу отца Ореста – Агамемнона, по другим данным, Клитемнестра сама заколола неверного супруга с трофейной Кассандрой) «посещали» Ἐρινύες. Как всё происходило «на самом деле», мы не знаем, но велик модерновый соблазн усмирённых Палладой [после чего они становятся εὐμενίδες, то есть милостивыми, благосклонными, - у Эсхила отождествляются с Мойрами] «гневных» посчитать метонимией угрызений совести. Успешно преодолённых (опять диурн) рационально-волевым началом, а не одними систематическими жертвоприношениями; кстати, сама Афина – агент мистического ноктюрна в дневной сфере. Воплощение «механического ума», прикладной мудрости (проявляющейся в её помощи Одиссею, например). В отличие от Аполлона, - рационального диурнически, однонаправлено и однородно [μονοειδής], и отличаясь от ноктюрнальных старших богов, от Диониса, например, - не позволяющая своим «ставленникам» влиться в расползающееся, текущее пространство ноктюрна и сгинуть в нём с концами. У Афины замещающая [субституционная] роль; как в «чистом диурне» аргосские девушки перед замужеством приносили в жертву Гере (ритуал «прощания с ноктюрном», ср. "кукушкины похороны") состриженные волосы, так в ситуации драматического ноктюрна «приемлющей жертву» становится мускулиноидная πρόμαχος, «передовой боец» [эпитет Афины]. Переживания драматического характера становятся привычными, «нормализуются», хотя выражаются гораздо экспрессивнее, чем в «чистых» ноктюрне и диурне.

Рис. 2.

§ 3. Попав во враждебную по умолчанию область иного, диурн резко сжимает своё поле действия, «сферу влияния», не желая поддаваться новым условиям, - каждый частный случай которых может казаться ему травматическим, если не смертельным. Диурн всегда борется за то, чтобы остаться самим собой. Так возникает единовластие, деспотия античного типа, а позже – приятие монотеоса; через институционализацию Единого [ὅλος – буквально, «целое»], через ἑνίζω (аорист, приблизительно понимаемый как «установление единства», индивидуацию) диурн ассимилирует пространство вокруг себя.
Это сжатое пространство, необхоимое только для становления, конституирования самости представителя Диурна. Это власть в модификации диспозитива господства; долгое время ноктюрну нечего было противопоставить этому учреждению, в том числе потому, что ДГ предоставляет ноктюрнальному индивиду массу лазеек, скрытых ходов и тайных укрытий. Власть в режиме ДГ занята прежде всего самое собой, своей индивидуальностью.
Инициатический аспект в данной ситуации особенно важен, - диурническая власть закрепляет социальную стратификацию; индивид социализуется посредством инициатической техники. Социальные связи и практики должны быть очевидны, политический статус человека очерчен и подчёркнут, «издалека виден». Инициированные ночью, каким бы ни был это ритуал, даже почти полностью совпадая с «дневной» инициацией, - напротив тому, в оптике диурна занимаются чем-то очень странным и подозрительным, от их надо отгородится, их надо отгородить.
Фуко[лт] на примере гетеродоксов и еретиков с эксцентричным поведением, юродивых, поясняет, как начинается и развивается процесс сегрегации, предшествовавшей дисциплинарной власти. Это – или рассеяние [дисперсия] ноктюрна в пространстве дня, интенсивность мышления в котором высока и не способствует интерпретации определённых модусов; или – априорно легитимная в любых условиях репрессия самодостаточного диурна против «сил тьмы», - дневной режим стремится себя обезопасить, утвердив свои инстанции.
Рабочие гильдии, первые масонские ложи, герметические ордена практиковали изоляционизм, осознавая конкурентное и / или враждебное окружение; диурн строго делит социум на посвящённых и профанов. К слову, этимологически возможна путаница; πρὸ - префикс / частица “за” или “перед” φανός - светлый, яркий; ἐξάγειν πρὸ φόωσδε - произвести на свет. Адепты тайных обществ, относящихся к тем временам, когда смешались режимы бессознательного и происходящие из них эпистемы, перевернули категории сакрального и профанного «с ног на голову», отчего чистый Диурн называет их доходчиво – контринициаты.
А что происходит с ноктюрном? – выдавленный светом он также изолируется, сегрегируется, являясь в свете дня отбросом (явственно выраженным объектом), «маргиналом», выродком, «исчадием Ада и зловещих жыдов». Ноктюрн на этапе первичного смешения режимов бессознательного – не столько некие таинственные, конспирированные микро-группы (поэтому обнаружить их затруднительно) и даже не отдельные существа, это узкий спектр политических, социальных, культурных и многих других типов конфигурация взаимоотношений внутри индивида, - осуществляемые индивидуумом (инициированным или нет).

Рис.3

Раздел # два: Генеалогия ужаса и морального террора.

§ 1. Итак, диурн постулирует и институционализирует, прежде всего, знание о себе [самопознание] и «техники себя», по выражению Фуко[лта] – метод становления. Пока «дневная» власть варится в собственном соку, в ситуации инвазии «ночи» области дня означает вот что: мифемы ноктюрна ассимилируются с плотным, спрессованным, конденсированным пространством диурна. Экстенсия первых не прекращается, - для свободной динамики они достаточно малы, но помножается на интенсию индивидуальных пространства и времени.
Диурн, как и полагается эпифеноменальному, влияет и воздействует на телесность, как целое. ‘Еπιφάνεια означало в прежние времена не только проявленное, напр., провиденциальные силы, но и поверхность тела, кожный покров, - научное истолкование термина “эпидермис” произошло оттуда же. Изъятие, сегрегация, репрессии, ордалии [пытки], экзекуции [казни] в режиме диурна всегда были экстремумом, нередко – несовместимым с жизнью, биологическим существованием.
Диурн и ситуативную [механическую], случайную травму, как указывает Дугин, переживает с отчаянным фатализмом: лишиться части тела или какой-нибудь способности в режиме восприятия диурном окружающего мiра и мифа, враждебного, хищного, коварного – означает неминуемую гибель. Причинить ущерб телу – повредить душе, убеждает самого себя диурнист.
В «ночном» режиме индивид может просто не заметить, что чего-то лишился, и наказания, если они случаются вообще, воспринимает как возможность отыграться в дальнейшем – сняв с себя ответственность за целое. Ноктюрн оперирует более тонкими инструментами медиации тела и души, в том числе «фундаментальными», затягивающими петли на конечностях марионетки-существа. Власть ноктюрна суть власть кукольника, манипулятора, чьей персоны (фигуры) мы не видим на подмостках «космического театра», но слышим его «голос» (дискурс), смутно ощущаем его непреходящую власть.

§ 2. Ассимилированные мифемы и социальные морфемы ноктюрна рассеиваются в «дне» (что можно понимать и как «по дну» пространства диурна). Пусть они мелки, зато их много, - и они равномерно распределяют власть по всему пространству. Сперва, дисциплинарные диспозитивы, на схеме изображенные эллипсами различных объёмов, были обыкновенными для диурна инициатическими закрытыми [герметическими] сообществами, - монастырскими орденами, гильдиями ремесленников. 14 ноября 1973-го года Мишель Фуко[лт] в лекции цикла “Психиатрическая власть” описывает, как в «профанные», секулярные общество и культуру приникают техники, амбивалентно, симметрично интенсивные и экстенсивные: субстанция власти равномерно, в микроскопических объёмах, распространяется по всему линеарному времени (перманентность / диахрония) и охватывают всё пространство. Cм. рис. 3. Ставший с некоторой «стати» дружественным диурну ноктюрн всячески способствует тому, чтобы угроза им обоим, - некий «незапланированный сбой», имплозия несанкционированной социальной активности, предупреждалась и подавлялась «в зародыше».
Для чего такая подстраховка и перестраховка? Это выгодно обоим, - диурнисты перестают практиковать самоубийственную стратегию, включительно «бей своих, чтоб чужие боялись», ноктюрну гарантируется, что больше не случится экстремальных рецидивов. Онтологическое зло, - элиминация субстанционального единства замещается дисперсия, диссоциацией, как будто головы «невинно» убиённой Гераклом гидры лернейской в миниатюрах расплодились сами собой, вегетативно, например, и заполонили «наше горнее плато».
К слову о победе над множеством (хаосмосом). Одним из эпитетов Геракла был корнопион, [κορνός - саранча, πιών [πῖον], аорист от πίνω, "выдуть", в смысле, выпить, поглотить], или, как говорили эгейцы, будущие сербы, «корнопес», почитавшие Геракла как Корнопиона, так как он избавил их от саранчи. Миф о поглошении – ноктюрнален, всем известен пейоратив «Ктулху захавает всех», - что показывает, - даже квинтэссенция диурна не не имеет иммунитета к «ночным болезням» [психическим]. Диурн, независимо от исторической принадлежности, - премодерну, модерну и ПоМо, охотно влазит по уши в кромешную тьму, хотя знает, что его "прожектору" в ней грозит стать "карманным фонариком". Тоже происходит внутри сообщающих между собой механизмов власти, - ДГ даёт основополагающий, первичный массированный импульс, на который ДД отвечает интеграцией множества, - уже явных молекулярных и атомарных микроскопических отношений. "Скандалы - интриги - расследования" из этой серии процесса интенсивного мельчания и "мельтешения". (см. рис. 4).
В поздние времена ноктюрн проникает в саму «плоть» Диспозитива Господства; так, монарх Соединённого Королевства Великобритании и Ирландии Георг III (1760—1820) был одним из первых «жертв» трансформации власти, возникшей из контаминирования ноктюрна – диурном и наоборот, о чём говорит в своих лекциях Фуко[лт]. В политической истории Европы это настолько же важно, как и череда постколониальных войн за ресурсы. Такие с виду незначительные эпизоды свидетельствую о субтильных, психологических и "конспирологических" мотивах экспансии западной культуры и цивилизации.

Рис. 4.

§ 3. Возникновение контроля и систематического смягчённого [эвфемизированного] принуждения апеллирует к тактике подмены субстанционального единства – суммой элементов, а позже, - атомизацией, и временной (линеарная темпоральность вместо цикла, симультанность вместо периодизации), и пространственной (изотропия замещает анизатропию). Таковое «несчастье» может случится только в точке пересечения координат – динамических, нестабильных, ноктюрна, и статических, прочных, диурна.
“Большой брат” Оруэлла распадается на множество пристально и беспрестанно наблюдающих «глаз», сингулярные стукачи и надзиратели, взаимозаменяемые частицы Паноптикона (πάν - "всё", ὀπτική – “взгляд”] образуют собой практически непрерывную, кажущуюся непроницаемой, сеть. Властные отношения ноктюрнального типа растворяются во всех видах человеческих взаимоотношений, - договорных или насильственных, профессиональных и межполовых.
Особенно явственно, экспрессивно выражена инвазия в ситуации археомодерна – там, где диспозитив господства не сталкивается, а накладывается на дисциплинарную модель власти, образуя поле средней плотности, где индивид принуждён маневрировать между Сциллой, - властью господства, практикующей экстремальное единичное изъятие, и Харибдой – поглощающей индивида (культурный коллектив, социум) целиком. На последней (можно радоватися!), тоже плохо нарисованной, схеме, область тошнотного цвета, - пространство археомодерна, на который давит снизу residui [остаток] или memoria acris [мучительная память] господства, а сверху размывают границы «вирусные атаки» дисциплинарного диспозитива, -

Последняя схема

- привносящего в быт, помимо поведенческих унификаций, конспирологический галлюциноз. Сродни гностическим интуициям о злом Демиурге, создавшим смертные, уязвимые и хлипкие тела, которые, парадоксальным образом, могут ввергнуть несокрушимый дух в бездну греха и страданий; подобные ноктюрнальные мифы органично наслаиваются на археомодерновые представления о мироздании, или, проще говоря, кашу в отдельно взятых головах, составивших федеральное штопиздец Народное Единство.
Мы не обольщаемся ни разу, у нас в памяти и мозгах та же гносеологическая срань, так что “фуколтианство” у нас какое-то некритичное, хуёвое у нас фуколтианство.

Вот нам самим себе Кицунюбей, ща он как заорёт «пеЧЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕНьки!!»